bebinsky (bebinsky) wrote in chtoby_pomnili,
bebinsky
bebinsky
chtoby_pomnili

Categories:

Михаил Михайлович Зощенко (1894-1958)


- Доктор, меня мучает депрессия, жить не хочется, каждый день для меня мука. Перепробовал все средства, все лекарства, ничего не помогает.
- Попробуйте вот еще что. Каждый день читайте на ночь по рассказу Михаила Зощенко.
- Мне это не поможет. Я и есть Михаил Зощенко.







Маленький человечек с грустными глазами, красивый, элегантный, умевший даже вытертое пальто носить с изяществом. Михаил Зощенко. Самый веселый писатель нового советского времени с одной из самых печальных судеб. Наделенный редким даром смешить людей и всю жизнь лечившийся от депрессии. 




Сын художника-передвижника, иллюстрации которого часто печатались в знаменитом журнале "Нива", - в двадцать с небольшим Михаил Зощенко добровольцем отправился на фронт. Не из патриотических чувств, как признавался он позднее, а из охоты к перемене мест. Учеба на юридическом факультете Петербургского университета, куда Зощенко поступил до войны, была скорее времяпрепровождением, заполнением пустоты. На Первой мировой он отравился газами, получил порок сердца и между прочим Георгиевский крест, которым, как известно, просто так не награждали. С этого времени, по воспоминаниям современников, писатель всегда передвигался неторопливо и осторожно, точно боясь расплескать себя. Тем не менее спустя год после демобилизации из императорской армии Зощенко послужил и у красных, воевал на Гражданской и окончательно вернулся в Петербург в 1919 году.
Тут-то и появился на свет Зощенко-писатель. Его первые рассказы прочитал Максим Горький, смеялся до слез и с тех пор говорил о своем "крестнике" с неизменным восторгом. Зощенко познакомился с Корнеем Чуковским, вместе с Кавериным, Фединым, Всеволодом Ивановым посещал литературную студию, которую Чуковский организовал при издательстве "Всемирная литература". Посетители этой студии образовали группу "Серапионовы братья", у которой не было никакой специальной программы и задач, кроме одной - сохранить творческую свободу, жить независимо от политической конъюнктуры. Впоследствии Зощенко изо всех сил пытался угадать эту конъюнктуру и шагать в ногу с новым строящимся советским государством, но слишком уж часто менялся ритм, и писатель все время сбивался. Так и остался самим собой.
В 1920-е годы короткие истории про баню, немецкое средство от блох, пропавшую галошу, кражу чемодана и, конечно же, одну незадачливую любительницу пирожных, печатались огромными тиражами, за десять лет успели выйти два шеститомных собрания сочинений писателя. Зощенко узнавали на улицах, ему звонили домой, пачками писали письма. В издательстве "Аcademia" вышла монография, посвященная его творчеству.
Секрет такого оглушительного успеха был, конечно, в невиданном, небывалом для литературы языке. "Старорежимные" выражения, слоганы агиток, грубый уличный говорок, брошенные в один котел, образовывали взрывоопасную, восхитительную смесь. "Не нарушайте беспорядок"; "А в кухне ихняя собачонка, системы пудель, набрасывается на потребителя и рвет ноги"; "А хозяин держится индифферентно - перед рожей руками крутит". Это было не просто смешно, это было чарующе свежо и
Но помимо пряного, выразительного языка Зощенко дарил своим читателям и другую радость. Собственно, помогал им выжить. "Целые бои" в коммуналке по ничтожному поводу, жизнь в ванной, потому что комнат на всех не хватает, драка за шайку в бане, использование порошка против блох вместо пудры, гостиничный номер с разбитым окном, повальное воровство - как было вынести этот ад, эту "гниль и гнусь"? Зощенко указывал на самый простой путь. Улыбнуться, посмеяться над собой. Как это уже не раз бывало в истории человечества, ужас бытия смягчался смехом. Осмеянное переставало быть страшным.
Резкий, едкий юмор, краткая, емкая фраза, разговорность интонаций - фирменный стиль Зощенко. Таким его полюбили, к такому привыкли, и, стоило Зощенко заговорить серьезно, относились к этому с изумлением.
Между тем писателю отчаянно хотелось избавиться от тоски, томившей его с юных лет.

“Во всей медицине, – пишет в трактате «Страдание» К.С.Льюис, – нет ничего столь страшного, как хроническая меланхолия».
Зощенко мучился ею, сколько себя помнил, но к врачам обратился в начале двадцатых, когда его, так сказать, приняли в литературу, когда кончилась для него гражданская война за кусок хлеба. Лечили его в точности как Евгения Онегина: «Мне прописывали воду и вовнутрь, и снаружи. Меня сажали в ванны, завертывали в мокрые простыни, прописывали души. Посылали на море – путешествовать и купаться.
Боже мой! От одного этого лечения могла возникнуть тоска».
Главное – он боялся есть. Не мог себя заставить.
«Я безумно похудел. Я был как скелет, обтянутый кожей. Все время ужасно мерз. Руки у меня дрожали. А желтизна моей кожи изумляла даже врачей. Они стали подозревать, что у меня ипохондрия в такой степени, когда процедуры излишни. Нужны гипноз и клиника».
Наконец в 1926 году, осенью, на краю гибели после очередного приступа Зощенко поставил жизнь на последнюю карту: он будет сам себе Зигмунд Фрейд и академик Павлов. Разыскать в глубине ума, в потемках памяти как бы взрывное устройство этого ужаса – и обезвредить.
Через восемь лет он добился успеха и воспел его в повести 1935 года «Возвращенная молодость». Ну а еще через восемь этот случай самоисцеления описал: чтобы помочь другим страдальцам, но на свою беду.
Повесть Зощенко «Перед восходом солнца» была не понята критиками, что легко объяснимо. Ведь в ней описана внутренняя картина болезни самого автора. Он глубоко проник в свою жизнь, в свою болезнь и в мир своих ощущений. Своим самоанализом он открыл причинно-следственные связи своей болезни, нашёл в себе силы и разорвал их… Он получил в награду немного лет здоровой жизни, душевной свободы и творчества.
Наступило выздоровление: «Я был убит, растерзан, искромсан, с тем чтобы снова возникнуть из праха. Лежал почти бездыханный, появлялись привычные симптомы, но они не сопровождались страхом. Жизнь стала возвращаться ко мне с такой быстротой и с такой силой, что я был поражен и даже растерян. Я поднялся с постели уже не тем, кем я был. Необыкновенно здоровый, сильный, с огромной радостью в сердце я встал с моей постели. Каждый час, каждая минута моей жизни наполнялись каким-то восторгом, счастьем, ликованием. Я не знал этого раньше. Моя голова стала необыкновенно ясной, сердце было раскрыто, воля свободна. Я впервые почувствовал вкус еды, запах хлеба. Я впервые понял, что такое сон, спокойствие, отдых. Я вновь взял то, что держал в своих руках, – искусство. Но я взял его уже не дрожащими руками, и не с отчаянием в сердце, и не с печалью во взоре. Необыкновенная дорога расстилалась передо мной. По ней я иду вот уже много лет. И много лет я не знаю, что такое хандра, меланхолия, тоска, Я забыл, какого они цвета.
Оговорюсь – я не испытываю беспричинной тоски. Но что такое дурное настроение, я, конечно, и теперь знаю – оно зависит от причин, возникающих извне».
В 1958 г. Михаил Зощенко вновь стал испытывать страх, который на этот раз «сводит с ума»: «Человеческие страдания нередко сопровождаются страхом. Страх довершает картину жизни. Страх усиливает страдания, разоружает людей и нередко влечет их к смерти» Умер Зощенко так же, как и Гоголь, отказавшись от пищи.




Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments