Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Category:

Григорий Медведев «Чернобыльская тетрадь» (часть 7)



Итак,  это  было  сделано, и сделано,  как мы уже  знаем,  сознательно. Видимо, гипнозу самонадеянности,  идущей вразрез с законами ядерной  физики, поддались и заместитель  главного инженера по эксплуатации  А. С.  Дятлов  и весь  персонал службы управления четвертого  энергоблока. В противном случае хотя бы кто-нибудь  один должен был  в момент отключения  САОР опомниться  и сказать: "Отставить!  Что творите, братцы?!" Но никто не опомнился, никто не крикнул.  САОР была спокойно отключена,  задвижки на  линии  подачи  воды  в реактор заранее  обесточены и закрыты на замок, чтобы в случае надобности не открыть их  даже вручную.  А то  сдуру  и  открыть могут, и  350  кубометров холодной воды ударят по раскаленному реактору.

 

Но ведь в случае  максимальной  проектной аварии в  активную  зону  все равно пойдет холодная вода!  Здесь из двух зол нужно было выбирать  меньшее: лучше подать холодную воду  в горячий реактор,  нежели  оставить раскаленную активную зону без воды. Ведь вода из системы аварийного охлаждения поступает как раз тогда, когда ей надо  поступить, и тепловой  удар тут несоизмерим со взрывом.

 

Психологически  вопрос  очень  сложный.   Ну,  конечно   же,  конформизм операторов, отвыкших самостоятельно думать, халатность и      разгильдяйство,  которые в службе управления  АЭС  стали нормой. Еще  - неуважение к атомному  реактору, который  воспринимался  эксплуатационниками чуть  ли  не  как  тульский  самовар,  может, малость  посложнее.  Забвение золотого правила работников  взрывоопасных  производств:  "Помни!  Неверные действия - взрыв!"  Был тут и электротехнический крен в мышлении, ведь главный инженер-электрик, к тому же после  тяжелой спинномозговой травмы. Бесспорен и  недосмотр медсанчасти Чернобыльской АЭС, которая  должна зорко следить за здоровьем и работоспособностью атомных операторов, а также руководства АЭС и отстранять их от дела в случае необходимости.

 

И тут снова надо вспомнить, что аварийное охлаждение было  выведено  из работы сознательно,  чтобы  избежать теплового удара по реактору при нажатии кнопки МПА. Стало  быть.  Дятлов  и операторы были  уверены, что реактор не подведет.  Именно  здесь   начинаешь  понимать,  что   эксплуатационники  не представляли  до  конца  физики реактора,  не  предвидели  крайнего развития ситуации. Думаю, что сравнительно успешная работа АЭС в  течение десяти  лет также  способствовала размагничиванию людей. И даже серьезный сигнал с  того света  -   частичное  расплавление  активной  зоны  на  первом   энергоблоке Чернобыльской АЭС в сентябре 1982 года - не послужил уроком. Раз уж начальство помалкивает,   нам  сам  бог  велел.  Информация  на   уровне  слухов,   без отрезвляющего анализа негативного опыта.

 

Но продолжим. По требованию диспетчера Киевэнерго в 14  часов 00 минут вывод  блока из работы был задержан. Эксплуатация четвертого  энергоблока в это   время  продолжалась  с  отключенной   системой  аварийного  охлаждения реактора - грубейшее  нарушение технологического  регламента,  хотя формальный повод был - наличие кнопки МПА.

 

В 23 часа  10 минут (начальником смены  четвертого энергоблока  в это время был Трегуб) снижение мощности было продолжено.

 

В 24 часа 00 минут Трегуб сдал смену Александру Акимову,  а старший инженер  управления  реактором  (сокращенно - СИУР)  сдал   смену   Леониду Топтунову.

 

Тут возникает вопрос: а если бы эксперимент проводился раньше, в смену Трегуба,  произошел бы  взрыв реактора? Думаю, что  нет. Реактор находился в стабильном, управляемом  состоянии. Но опыт мог завершиться взрывом и в этой вахте,  если  бы   при отключении системы локального автоматического регулирования реактора (сокращенно-ЛАР) СИУР Трегуба  допустил ту же ошибку, что и Топтунов, а допустив ее, стал бы подниматься из "йодной ямы"...

 

Но  события развивались так, как запрограммировала судьба. И  кажущаяся отсрочка, которую  дал нам  диспетчер Киевэнерго,  сдви-нув  испытания с  14 часов 25 апреля на 1 час  23  минуты 26 апреля, оказалась на самом деле лишь прямым путем к взрыву.

 

В соответствии  с  программой  испытаний  выбег  ротора  генератора предполагалось произвести  при  мощности реактора  700-1000 МВт. Тут следует подчеркнуть,  что  такой  выбег  следовало  производить  в  момент  глушения реактора, ибо  при максимальной проектной аварии аварийная  защита реактора (A3) по пяти аварийным уставкам  падает вниз и глушит аппарат. Но был выбран другой, катастрофически опасный путь - продолжить эксперимент  при работающем реакторе. Почему был выбран такой опасный  режим, остается загадкой.  Можно только предположить, что Фомин желал чистого опыта.

 

Дальше  произошло вот что.  Надо пояснить, что  поглощающими  стержнями можно  управлять  всеми  сразу  или  по  частям,  группами.  В  ряде режимов эксплуатации реактора возникает необходимость переключать или отключать управление  локальными группами. При  отключении одной из таких локальных систем, что предусмотрено регламентом эксплуатации атомного реактора на малой мощности, СИУР Леонид Топтунов не смог достаточно быстро  устранить  появившийся  разбаланс  в  системе  регулирования    ее измерительной  части).  В  результате  этого  мощность  реактора  упала  до величины  ниже 30  МВт тепловых.  Началось  отравление  реактора  продуктами распада. Это было начало конца...

 

Тут пора познакомиться с заместителем главного инженера по эксплуатации второй очереди Чернобыльской АЭС Анатолием Степановичем Дятловым.

 

Худощавый,   с  гладко   зачесанной,  серой   от  седины   шевелюрой  и уклончивыми, глубоко запавшими тусклыми глазами, Дятлов появился на атомной станции в середине 1973 года. До этого заведовал физлабораторией на одном из предприятий Дальнего  Востока, занимался  небольшими корабельными  атомными установками.  На   АЭС  никогда   не  работал.  Тепловых  схем  станции   и уран-графитовых реакторов не знал. "Как будете работать? -  спросил я его. - Объект  для  вас  новый". "Выучим, - сказал он  как-то  натужно, - задвижки там, трубопроводы... Это проще, чем физика  реактора..."  Казалось, он  с трудом выдавливал  слова,  разделяя их  долгими  паузами.  Характер в  нем ощущался тяжелый, а в нашем деле это немаловажно.

 

Я  сказал  Брюханову,  что  принимать Дятлова на должность  начальника реакторного цеха нельзя. Управлять операторами ему будет трудно не только в силу  характера  (искусством  общения  он явно  не владел), но и по  опыту предшествующей работы:  чистый физик,  атомной технологии не  знает. Через день вышел приказ о  назначении Дятлова заместителем начальника реакторного цеха. Брюханов прислушался  к моему  мнению, назначил  Дятлова на должность пониже, однако направление - реакторный  цех - осталось. После моего отъезда из Чернобыля  Брюханов двинул  Дятлова в начальники  реакторного цеха, а затем сделал заместителем главного инженера по эксплуатации второй очереди атомной станции.

 

Приведу характеристики, данные Дятлову его подчиненными, проработавшими с ним бок о бок много лет.

 

Давлетбаев  Разим  Ильгамович, заместитель начальника турбинного  цеха четвертого блока: "Дятлов-человек непростой,  тяжелый характер, персонал по мелочам  не дергал, копил замечания (злопамятен) и потом отчитывал сразу за несколько проступков или ошибок. Упрямый, нудный, не держит слова..."

 

Смагин Виктор Григорьевич, начальник смены четвертого блока: "Дятлов - человек  тяжелый,  замедленный.  Подчиненным  обычно говорил:    сразу  не наказываю. Я  обдумываю проступок подчиненного не менее суток и,  когда уже не остается в  душе осадка, принимаю решение..." Костяк  физиков-управленцев собрал  с Дальнего Востока,  где  сам  работал начальником  физлаборатории. Орлов, Ситников (оба погибли)  тоже оттуда. И многие другие друзья-товарищи по  прежней работе. Общая тенденция на Чернобыльской АЭС до взрыва – дрючить оперативный  персонал  смен,  щадить  и  поощрять   дневной  (неоперативный) персонал  цехов.  Обычно  больше  аварий  было  в  турбинном зале,  меньше - в реакторном  отделении.  Отсюда  размагниченное  отношение  к реактору.  Мол, надежный, безопасный..."

 

Так вот. способен  ли был  Дятлов к мгновенной, единственно правильной оценке  ситуации в момент ее  перехода в аварию? Думаю,  нет. Более  того, в нем, видимо, не были в достаточной степени развиты необходимая осторожность и  чувство опасности,  столь  нужные  руководителю атомных  операторов. Зато неуважения к операторам и технологическому регламенту хоть отбавляй...

 

Именно эти качества развернулись в Дятлове в  полную силу, когда при отключении  системы  локального  автоматического  регулирования  старший инженер управления реактором  Леонид Топтунов не | сумел удержать реактор на мощности 1500 МВт и провалил ее до I 30 МВт тепловых.

 

При такой малой мощности начинается интенсивное отравление  реактора продуктами распада  (ксенон, йод). Восстановить  параметры становится очень трудно или даже невозможно.  Стало ясно:  эксперимент  с  выбегом ротора срывается. Это сразу  поняли  все атомные операторы, в  том числе Леонид Топтунов  и начальник смены  блока Александр Акимов. Понял это и заместитель главного  инженера  по  эксплуатации  Анатолий  Дятлов.  Ситуация  создалась довольно-таки  драматическая.  Обычно  замедленный   Дятлов  забегал  вокруг панелей  пульта   операторов.  Сиплый   тихий   голос   его  обрел   гневное металлическое звучание: "Японские караси! Не умеете! Бездарно провалились! Срываете эксперимент!"

 

Его  можно  было  понять.  Реактор  отравляется, надо  или  немедленно поднимать мощность, или ждать сутки, пока он разотравится... Вот и надо было ждать.  Ах,  Дятлов,  Дятлов...  Не  учел ты, как  быстро  идет  отравление. Остановись,   безумный...  Может,   и   минет   человечество  чернобыльская катастрофа...

 

Но он не  желал  останавливаться. Метал  громы,  носился  по помещению блочного щита управления и терял драгоценные минуты.

 

Старший  инженер управления реактором Леонид Топтунов и начальник смены блока Акимов задумались, и было над  чем. Падение  мощности до столь низких значений произошло  с  уровня  1500  МВт,  то  есть  с  пятидесятипроцентной величины. Оперативный запас реактивности  при этом составлял двадцать восемь стержней (то есть двадцать восемь стержней были погружены в активную зону). Восстановление   параметров   еще  было   возможно...  Время   шло,  реактор отравлялся. Топтунову было ясно, что подняться до  прежнего уровня мощности ему  вряд  ли  удастся, а если  и удастся, то  с  резким  уменьшением  числа погруженных в зону  стержней, что требовало немедленной остановки  реактора. Стало быть... Топтунов принял единственно правильное решение. "Я подниматься не  буду!" - твердо сказал Топтунов.  Акимов  поддержал его. Оба  изложи-ли свои опасения Дятлову. "Что ты брешешь, японский карась! - накинулся Дятлов на  Топтунова. -  После  падения  с  восьмидесяти  процентов  по   регламенту разрешается подъем через сутки, а  ты упал с пятидесяти процентов! Регламент не запрещает.  А  не будете подниматься, Трегуб поднимется..." Это была уже психическая атака: Трегуб - начальник  смены  блока,  сдавший смену  Акимову  и  оставшийся посмотреть, как идут испытания, был рядом. Неизвестно, правда, согласился ли бы  он поднимать мощность.  Но Дятлов рассчитал  правильно: Леонид Топтунов испугался  окрика, изменил профессиональному чутью. Молод,  конечно,  всего двадцать шесть лет от роду, неопытен. Эх, Топтунов, Топтунов...

 

Но он уже прикидывал: "Оперативный  запас реактивности двадцать восемь стержней... Чтобы компенсировать отравление, придется подвыдернуть еще пять - семь стержней из группы запаса... Может, проскочу... Ослушаюсь - уволят..." (Топтунов рассказал об этом в припятской медсанчасти незадолго до отправки в Москву.)

 

Леонид  Топтунов  начал подъем  мощности,  тем  самым подписав смертный приговор себе и  многим своим товарищам. Под этим символическим  приговором четко видны  также  подписи  Дятлова  и  Фомина.  Разборчиво  видна подпись Брюханова и многих других более высокопоставленных товарищей...

 

И все  же справедливости ради  надо сказать, что смертный приговор был предопределен в некоторой степени и самой конструкцией РБМК.  Нужно  было  только  обеспечить стечение  обстоятельств,  при которых возможен взрыв. И это было сделано...

 

Но мы  забегаем вперед. Было,  было еще  время  одуматься.  Но Топтунов продолжал поднимать мощность реактора. Только к  1 часу 00 минутам 26 апреля 1986 года ее удалось стабилизировать на уровне 200 МВт тепловых. Отравление реактора продуктами распада  продолжалось,  дальше поднимать  мощность было нельзя из-за малого оперативного запаса реактивности - он к тому моменту был гораздо  ниже регламентного. (По отчету  СССР в  МАГАТЭ, запас  реактивности составлял  шесть  -  восемь  стержней,  по  заявлению  умирающего Топтунова, который  смотрел  распечатку  машины  "Скала"  за  семь  минут  до  взрыва - восемнадцать  стержней.  Тут  нет   противоречия.   Отчет   составлялся   по материалам, доставленным с аварийного блока, и что-то могло быть утеряно.)

 

Для  реактора типа РБМК, как я уже  говорил, запас реактивности - тридцать стержней. Реактор стал  малоуправляемым из-за  того, что  Топтунов, выходя из  "йодной   ямы", извлек несколько стержней из группы неприкосновенного запаса. То есть способность реактора  к разгону превышала теперь  способность имеющихся защит  заглушить аппарат. И все  же испытания решено  было продолжить. Слишком прочна была внутренняя установка на  успех. Надежда, что не подведет и на этот раз выручит  реактор. Основным  мотивом в поведении персонала было стремление быстрее закончить испытания:

 

"Еще поднажмем, и дело сделано. Веселей, парни!.."

 

До взрыва оставалось двадцать четыре минуты.

Продолжение следует...

Tags: катастрофы
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Исполнилось 95 лет со дня рождения Махмуда Эсамбаева.

    Ему было 16 лет, когда началась Великая Отечественная война. В составе фронтовой концертной бригады Эсамбаев неоднократно бывал на передовой,…

  • Фоменко Пётр Наумович

    Музыкальность и хулиганство, которое в действительности было не чем иным как способом противопоставить себя неким устоявшимся рамкам в…

  • Пуговкин Михаил Иванович

    В августе 1942 года Михаил Пуговкин был тяжело ранен и попал в госпиталь. Когда юный боец пришел в сознание, ему тут же сообщили, что придется…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments