Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Categories:

Григорий Медведев «Чернобыльская тетрадь» (часть 17)


     Пока  не  было  Телятникова,  лейтенант   Правик  взял  на  себя  общее руководство   ликвидацией  огня.  Сам  пошел  и  разведал  все  до  мелочей. Неоднократно подходил  к реактору, взбирался на крышу  блока "В"  (семьдесят первая  отметка),  чтобы увидеть  оттуда  всю  картину и определить  тактику борьбы с огнем. Когда появился  Телятников,  Правик стал  его правой  рукой, первым помощником.

 

     Надо было остановить огонь на решающих направлениях. Одно отделение Телятников бросил на защиту машзала, два других сдерживали продвижение клокочущего огня к соседнему, третьему блоку, а также ликвидировали пожар в центральном зале.

 

     Выслушав доклад Правика, Телятников и сам несколько раз поднимался  на семьдесят первую отметку, чтобы лучше рассмотреть направление движения огня. Ведь  обстановка  менялась  каждую  минуту.  Лава  горящего  битума, тяжелый ядовитый  дым снижали  видимость,  затрудняли дыхание. Работали под угрозой неожиданных  выбросов  пламени,  внезапных  обрушений.  Всего  в  реакторном отделении и на кровле машзала загасили тридцать семь очагов огня.

 

     Дым ел  глаза, на  сапоги  налипал расплавленный битум,  каски  осыпало черным радиоактивным пеплом горящего графита и керамзита. Леонид Шаврей из подразделения Правика стоял на посту на крыше блока "В", следя за тем, чтобы огонь  не перекинулся  дальше. Было  страшно жарко. И  снаружи  и внутри.  О радиации   никто    пока   не    подозревал.   Пожар   как   пожар,   ничего сверхъестественного не замечали. Шаврей даже каску снял. Душно, давит грудь, душит  кашель. Но вот  один за другим стали выходить из строя люди. Тошнота, рвота,  помутнение сознания.  В половине четвертого Телятников спустился  на блочный  щит управления к Акимову. Доложил обстановку на кровле. Сказал, что ребятам  что-то  дурно становится.  Не  радиация  ли? Попросил дозиметриста. Пришел  Горбаченко.  Сказал,   что  радиационная  ситуация   сложная.  Отдал Телятникову своего помощника Пшеничникова.

 

     Пошли через  лестнично-лифтовой блок, наверху  которого была  дверь  на крышу. Но дверь оказалась запертой. Взломать не смогли. Спустились на  нуль и прошли через  улицу. Шли  по графиту  и  топливу.  Телятников был  уже плох: буро-коричневое лицо, рвота, головная  боль.  Но  он  считал, что  отравился дымом и  перегрелся на  пожаре. И  все  же... Хотелось убедиться поточнее. У Пшеничникова был радиометр  на 1000 микрорентген в  секунду.  Везде, внизу и  на  крыше, показывал   зашкал,   но  истинной   радиационной   обстановки  дозиметрист определить не мог. Его радиометр показывал всего 4 рентгена в час.  На самом же деле на кровле было в  разных местах от 2 до 15 тысяч рентген в час. Ведь кровля   загорелась  от  упавших  на  нее  раскаленных  графита  и  топлива. Смешавшись  с расплавленным  битумом, все это  превратилось в высокоактивное ядерное месиво, по которому ходили пожарники.

 

     Внизу, на земле, как я уже говорил, было не лучше. Не только графит и обломки топлива, но и ядерная пыль, выпавшая  из  облака взрыва, покрыла все ядовитым налетом.

 

     Водитель В.  В.  Булава  рассказывает: "Получил  команду  пробиться  к расположению лейтенанта Хмеля. Приехал. Поставил машину  на водоем, включил подачу воды.  Машина-то у меня только  из ремонта,  вся новехонькая,  пахнет свежей краской.  Скаты  на колесах тоже новые. Только  при подъезде к  блоку слышу, стучит что-то о правое переднее крыло. Выскочил посмотреть. Так оно и есть - арматурина проткнула шину, торчит из колеса и цепляет за  крыло. Ну, туды  твою растуды,  такая обида, прямо  до  слез. Только из ремонта,  такая жалость. Но пока  ставил машину на  водоем,  некогда  было. А потом  включил насосы, сел в кабину, а эта железяка никак  из головы не идет. Прямо сижу  и вижу, как она в живую шину воткнулась и  торжествует  себе.  Нет, думаю,  не потерплю  я такого.  Вылез из машины и выдернул ее, чертяку. Не поддавалась. Повозиться пришлось." А в итоге с глубокими радиационными  ожогами рук попал

в московскую клинику. Знал бы, рукавицы надел. Такие дела.."

 

     Первыми  вышли из  строя пожарные Кибенка вместе со своим командиром. В первой группе  пострадавших был и  лейтенант  Правик.  К  пяти  утра  пожар погасили.  Но  победа далась  дорогой ценой. Семнадцать пожарных, среди  них Кибенок, Правик, Телятников,  были отправлены  в медсанчасть, а вечером того же дня  в Москву. Всего  из  Чернобыля и других  районов Киевской области на помощь к месту аварии прибыло пятьдесят  пожарных машин.  Но основная работа была уже выполнена.

 

     В  ту  роковую  и  героическую  ночь  на  "скорой  помощи"  припятской медсанчасти дежурил врач-педиатр Валентин Белоконь. Работали двумя бригадами с фельдшером Александром Скачком. Белоконь  был на вызове у больного,  когда позвонили с АЭС. На АЭС выехал фельдшер Скачок.

 

     В 1 час 42  минуты Скачок позвонил и сказал, что на станции пожар, есть обожженные, нужен  врач. Белоконь  выехал с шофером Гумаровым. Взяли еще две резервные  машины.  По  дороге  навстречу  им  проскочила  машина  Скачка  с включенной мигалкой. Как потом выяснилось, он вез Володю Шашенка.

 

     Забитую дверь здравпункта взломали.  Несколько раз Белоконь подъезжал к третьему и четвертому  блокам. Ходил по графиту и топливу. С крыши сползали уже в очень  плохом состоянии Титенок,  Игнатенко,  Тищура,  Ващук. Оказывал первую помощь - в основном успокаивающие уколы - и отправлял в медсанчасть. Последними из огня вышли Правик, Кибенок, Телятников. К шести утра Белоконь тоже почувствовал себя плохо и был доставлен в медсанчасть.

 

     Первое,  что  бросилось в глаза,  когда увидел  пожарников, - их страшное возбуждение,  на  пределе  нервов.  Такого  не  наблюдал  раньше.  Потому  и успокаивающее колол  им. А это, как выяснилось потом, было ядерное бешенство нервной  системы,  ложный  сверхтонус, который сменился затем   глубокой депрессией...

 

     Свидетельствует  Геннадий  Александрович  Шашарин, бывший заместитель министра энергетики и электрификации СССР:

 

       находился  в момент  взрыва в Ялте в санатории. Отдыхали  вместе  с женой.  В три  часа ночи 26 апреля 1986 года в  номере  раздался  телефонный звонок.  Звонили  из  ялтинского отдела,  сказали, что на Чернобыльской  АЭС серьезное ЧП,  что я назначен председателем правительственной комиссии и мне срочно надлежит вылететь в  Припять на место аварии. Быстро оделся, пошел  к дежурному  администратору и попросил  соединить  меня с ВПО Союзатомэнерго в Москве. Г.  А.  Веретенников был  уже на месте (около четырех  утра).  Я его спросил:  "Аварийную  защиту   сбросили?   Вода  подается?"  "Да", -  ответил Веретенников.

 

     Затем администратор  санатория принесла мне телекс за подписью министра Майорца.  В  телексе  уже  значилось,  что  председателем  правительственной комиссии назначен зампред Совмина СССР Борис  Евдокимович Щербина  и что мне тоже надо быть в Припяти 26 апреля. Вылетать немедленно.

 

     В  Симферополь прибыл в начале десятого. Вылет  на Киев  ожидался в  11 часов  00  минут,  и я посетил  обком партии.  Там ничего толком  не  знали. Высказали  беспокойство относительно строительства АЭС  в Крыму. Прилетел  в Киев  около 13 часов. Министр  энергетики Украины Скляров сказал мне,  что с часу на час подлетит Майорец с командой, надо ждать..."

 

     Дальше рассказ  поведет  Виктор  Григорьевич  Смагин  - начальник смены блока No 4:

 

     "Я должен был менять Александра Акимова  в восемь утра 26  апреля  1986 года. Спал ночью крепко, взрывов не слышал. Проснулся в семь утра и вышел на балкон покурить. С четырнадцатого этажа у меня хорошо видна атомная станция. Посмотрел в ту сторону  и  сразу понял, что  центральный  зал моего  родного четвертого блока разрушен.  Над блоком  огонь и дым. Понял,  что дело - дрянь. Бросился  к телефону, чтобы позвонить на БЩУ,  но связь  уже была отрублена. Чтобы не утекала информация. Собрался уходить.  Приказал жене плотно закрыть окна  и двери.  Детей из дому не выпускать.  Самой  тоже не выходить. Сидеть дома до моего возвращения...

 

     Побежал  на улицу  к  стоянке автобуса. Но автобус не подходил.  Вскоре подали "рафик", сказали, что отвезут не ко второй проходной, как обычно, а к первому блоку. Там все уже было оцеплено милицией. Прапорщики не пропускали. Тогда  я  показал  свой  круглосуточный  пропуск  руководящего  оперативного персонала,   и   меня   неохотно,  но   пропустили.  Около  АБК-1   встретил 'заместителей Брюханова Гундара  и Царенко, которые направлялись  в  бункер. Они сказали  мне: "Иди, Витя, на БЩУ-4, смени  Бабичева. Он менял  Акимова в шесть утра, наверное, уже схватил... Не забудь переодеться в стекляшке..."

 

     Раз  переодеваться  здесь, сообразил  я значит,  на  АБК-2 -  радиация. Поднялся  в  стекляшку  (конференц-зал).  Там  навалом одежды:  комбинезоны, бахилы, "лепестки". Пока переодевался, сквозь стекло видел генерала МВД (это был  зам  министра внутренних дел  Украины  Бердов),  который проследовал  в кабинет Брюханова.

 

     Я быстро переоделся, не зная еще, что с блока вернусь уже в медсанчасть с сильным ядерным загаром и с дозой в 280 рад. Но  сейчас я торопился, надел костюм х/б,  бахилы, чепец,  "лепесток-200" и побежал  по  длинному коридору деаэраторной этажерки (общая для  всех четырех  блоков) в  сторону  БЩУ-4. В помещении  вычислительной  машины  "Скала"  - провал,  с  потолка на шкафы с аппаратурой льется вода. Тогда еще не знал, что вода сильно радиоактивная. В помещении никого. Юру Бадаева, видать, уже увезли. Пошел дальше. В помещении щита  дозиметрии   уже  хозяйничал  зам  начальника   службы  РБ  Красножон. Горбаченки  не было. Стало быть, тоже увезли или где-нибудь ходит  по блоку. Был в помещении и начальник ночной      смены дозиметристов Самойленко. Красножон и Самойленко крыли друг друга матом. Я  прислушался  и  понял,  что  матерятся  из-за того,  что не  могут определить  радиационную обстановку.  Самойленко давит  на  то, что радиация огромная, а Красножон - что можно работать пять часов из расчета 25 бэр.

 

     "Сколько работать, мужики?" -  спросил я, прервав их перепалку.  "Фон - тысяча микрорентген в секунду, то  есть три и шесть  десятых рентгена в час. Работать пять часов из расчета набора двадцать пять бэр!" "Брехня все это", - резюмировал Самойленко.  Красножон снова  взбеленился. "Что ж, у  вас других радиометров нет?" - спросил  я. "Есть  в каптерке, но  ее завалило взрывом, - сказал  Красножон. - Начальство не  предвидело такой аварии..."  "А вы  что – не начальники?" - подумал я и пошел дальше.

 

     Все стекла в коридоре деаэраторной этажерки были выбиты взрывом.  Очень остро пахло озоном. Организм ощущал сильную радиацию. А говорят, нет органов чувств  таких. Видать, все же что-то  есть.  В  груди  появилось  неприятное ощущение - самопроизвольное паническое чувство,  но  я контролировал себя  и держал  в  руках. Было уже  светло,  и  в окно хорошо был  виден завал. Весь асфальт вокруг  усыпан  чем-то черным. Присмотрелся -  так это же реакторный графит! Ничего себе! Понял, что с реактором дело швах. Но до сознания еще не доходила вся реальность случившегося.

 

     Вошел в помещение блочного щита  управления. Там были Бабичев  Владимир Николаевич и заместитель главного инженера по науке Михаил Алексеевич Лютов. Он сидел за столом начальника смены блока. Я сказал Бабичеву, что пришел его менять. Было 7 часов 40 минут  утра.  Бабичев сказал, что  заступил на смену полтора  часа назад и чувствует себя  нормально.  В таких случаях  прибывшая смена поступает под команду  работающей  вахты.  "Акимов  и Топтунов еще  на блоке,- сказал  Бабичев,-  открывают  задвижки. Иди, Виктор, смени  их.  Они плохи..."

 

     Зам главного инженера  по науке Лютов сидел  и, обхватив голову руками, тупо  повторял:  "Скажите  мне,  парни,  температуру графита  в  реакторе... Скажите, и  я  вам все  объясню..." "О каком графите вы  спрашиваете, Михаил Алексеевич? - удивился я. - Почти весь  графит  на  земле.  Посмотрите...  На дворе  уже  светло.  Я  только  что  видел..."  "Да  ты   что?! - испуганно  и недоверчиво  спросил  Лютов. - В  голове не укладывается такое..."  "Пойдемте посмотрим".

 

     Мы вышли с ним в коридор  деаэраторной этажерки и  вошли в помещение резервного  пульта управления, оно ближе к завалу. Там тоже взрывом выбило стекла.  Они  трещали и  взвизгивали  под ногами. Насыщенный долгоживущими радионуклидами  воздух был густым и жалящим. От завала напрямую обстреливало гамма-лучами с интенсивностью до 15 тысяч  рентген в час. Но тогда я об этом не знал. Жгло веки, горло, перехватывало  дыхание. От  лица  шел  внутренний жар, кожу сушило, стягивало.

 

     "Вот смотрите: кругом  черно от графита..."  "Разве  это графит?" -  не верил своим глазам Лютов. "А что же это? - с возмущением воскликнул я, а сам в  глубине  души тоже не  хочу верить  в  то, что вижу.  Но я уже понял, что благодаря  лжи  зря  гибнут  люди,  пора сознаться  себе  во всем.  Со  злым упорством, разгоряченный радиацией, продолжаю  доказывать Лютову:- Смотрите! Графитовые блоки. Ясно ведь различимо. Вон блок  с "папой" (выступом), а вон с  "мамой"  (углублением). И  дырки  посредине для  технологического канала. Неужто, не видите?" "Да вижу... Но графит ли  это?.." - продолжал сомневаться Лютов. Эта слепота в людях меня всегда доводила до  бешенства. Видеть только то, что выгодно тебе. Да это ж погибель! "А что  же это?!" - уже начал орать я на начальника. "Сколько  же его  тут?" - очухался наконец  Лютов.  "Здесь  не все." Если выбросило, то во все стороны. Но, видать, не все."  Я дома в семь утра с балкона видел огонь и дым из пола центрального зала"..."

 

     Они вернулись в помещение   БЩУ.   Здесь   тоже   здорово   пахло радиоактивностью,  и  Смагин  поймал себя  на том, что словно впервые  видит родной  БЩУ-4, его  панели, приборы,  щиты,  дисплеи.  Все  мертво.  Стрелки показывающих приборов  застыли  на зашкале или  нуле.  Молчала  машина  ДРЭГ системы "Скала", выдававшая  во  время  работы блока  непрерывную распечатку параметров.  Все эти диаграммы и распечатки ждут теперь своего  часа. На них застыли  кривые технологического процесса, цифры  -  немые свидетели атомной трагедии. Скоро их вырежут и как величайшую  драгоценность  увезут  в Москву для осмысления  происшедшего. Туда  же уйдут  оперативные журналы с БЩУ и со всех  рабочих  мест.  Потом все  это назовут "мешок с  бумагами", а  пока... Только двести одиннадцать круглых сельсинов-указателей положения поглощающих стержней живо выделялись на  общем  мертвом  фоне щитов, освещенные  изнутри аварийными лампами подсветки шкал. Стрелки сельсинов застыли в положении два с половиной метра, не дойдя до низа четыре с половиной метра...

Продолжение следует...

Tags: катастрофы
Subscribe

  • Исполнилось 95 лет со дня рождения Махмуда Эсамбаева.

    Ему было 16 лет, когда началась Великая Отечественная война. В составе фронтовой концертной бригады Эсамбаев неоднократно бывал на передовой,…

  • Фоменко Пётр Наумович

    Музыкальность и хулиганство, которое в действительности было не чем иным как способом противопоставить себя неким устоявшимся рамкам в…

  • Пуговкин Михаил Иванович

    В августе 1942 года Михаил Пуговкин был тяжело ранен и попал в госпиталь. Когда юный боец пришел в сознание, ему тут же сообщили, что придется…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments