Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Григорий Медведев «Чернобыльская тетрадь» (часть 25)


     "Рафик" бежал по широкой и совершенно пустой автостраде Киев-Чернобыль, еще  десять  дней  назад оживленнейшей  и  сияющей  огнями  машин.  Надо  бы прорваться сегодня в штаб Чернобыля, думал я, успеть на  вечернее  заседание штаба правительственной комиссии. Но лишь в  девять вечера "рафик" въехал во двор  иванковских энергосетей. Вышли, размяли  ноги. В деревянном бараке тут же,  во  дворе,  на  скорую  руку  закусили.  Там  была  небольшая  столовка оперативного   персонала   энергосетей.  Во  дворе  неподалеку   возбужденно беседовали недавно прибывшие  из Чернобыля трое  рабочих. Один был  в белом, двое в синих х/б  комбинезонах, с дозиметрами в нагрудных карманах. Один  - в белом, высокий, лысый - указывал сорванным с головы чепцом на северо-запад в высокое, уже вечернее, затянутое грязноватой дымкой небо и выкрикивал:

 

     - Жарит сегодня - две тысячи доз плутония, душит.- Он морщился, кашлял, отирал чепцом морщинистое лицо.

 

     Мы тоже стали смотреть  в ту  сторону. Небо было зловещим и безмолвным. Мы все смотрели, смотрели туда с таким чувством, будто там война, фронт.

 

     -  А у меня почесуха, - сказал другой, - все  тело зудит, аллергия... Особенно ноги у  щиколоток. - Потянув вверх штанины комбинезона и нагнувшись, он стал остервенело чесать багровые опухшие ноги.

 

     Вернулся Маслак.

 

     -  Спецодежды нет,  дозиметров  нет,  ночевать негде.  Едем  в Киев.  В Чернобыль в таком виде нельзя, завернут. Это первые дни, говорят, были кто в чем...

 

     Делать  нечего,  сели  в  "рафик"  и  вернулись  в  Киев.  В  гостинице Киевэнерго  уже  поджидал  нас  огромный  мешок  с   хлопчатобумажной  синей спецовкой, бутсами и  шерстяными черными беретами. То, что береты шерстяные, плохо. Шерсть отлично сорбирует активность. Нужны бы хлопчатобумажные, но их нет. На безрыбье и рак рыба.

 

     Утром -  летнее  голубое  небо, двадцать  пять  градусов  тепла.  Снова уселись  в  "рафик".  На  выезде  из Вышгорода, у  поста  ГАИ-  дозиметрист. Останавливает  и "обнюхивает" датчиками колеса  у редких  машин  со  стороны Чернобыля. У обочины стоит голубой "жигуленок" с открытыми настежь дверями и багажником. Внутри - тюки с вещами, ковры. Владельцы, мужчина и женщина, стоят рядом.  "Да  что  же  это  такое?!  -  причитает  женщина. - Свое  добро - и  не забери..."

 

     -  Сегодня злой воздух. - Водитель натянул на нос висевший на шее противопылевой респиратор.

 

     Жжет  дыхание, все сильнее режет веки. Вслед за водителем все  натянули респираторы, а мне почему-то стыдно. Стыдно бить челом перед радиацией, черт бы  ее побрал!  Впереди  на  асфальте  наносы  пыли.  Нас обошла  "Волга"  с министром,  пыльное  облако  активностью около  30  рентген  в  час  окутало "рафик".  Надел респиратор. "Волга"  министра скрылась за  поворотом.  Снова одни на дороге.  Изредка обгоняем тяжело  ползущий  миксер с  грузом  сухого бетона.  И вновь  глухо, пусто.  На обширных  просторах полей,  в деревнях и хуторах-ни души.  Зелень  еще свежая. Но  скоро, я знал это по опыту, начнет темнеть, чернеть, пожухнет и станет рыжей хвоя елей  и сосен. Набравшие силу зеленя станут хиреть, и, как шерсть баранов, эти волосы земли будут копить в себе  радиацию, Там ее  наберется в  два-три раза больше, чем на поверхности дорог.

 

     Попель жалуется, что болит темечко.

 

     - Поперло  давление, - заключает  он. - Войну прошел,  столько  пережито... Приедем, сразу спрошу Садовского: нужен я здесь?"

 

     Я ведь в Москве больше могу сделать, чем в Чернобыле, в тысячу раз... И в сто раз быстрее.

 

     Михайлов,  Разумный, Кафанов то  и дело заглядывают  в  окуляры  своих дозиметров.

 

     -  А  у  меня   стрелка   вообще  ушла   на  минус  левее  нуля, - сказал Разумный. - Что за качество, везде халтура!

 

     -  Это  ты уже  не впитываешь, а отдаешь рентгены, - шутит Филонов.-  Уже отдал больше, чем схватил.

 

     -  А у меня ровно на нуле, - заявил Михайлов. - Но  глаза  жжет, и началась почесуха в ногах. -Он остервенело зачесал щиколотки.

 

     - Это у тебя мандраж, Валентин Сергеевич,- сказал Разумный.

 

     Кругом ни души. Не видно птиц, хотя нет, вон  вдалеке лениво и невысоко летит  ворон.  Интересно  бы  измерить его  активность.  Сколько  он  набрал радиации  в перья? А  вот  через несколько километров  еще одна  живая душа. Навстречу  нам  со  стороны  Чернобыля  по  обочине  дороги  бежит, взбивая радиоактивную  пыль,  пегий  жеребенок.  Растерянный,   сиротливый,  вертит головой, ищет  мать, жалобно ржет. В  этих  местах  скот  уже расстреливали. Чудом уцелел. Беги, беги отсюда,  малыш.  Впрочем, шерсть на  нем тоже очень радиоактивна. Но все равно беги, беги отсюда. Может, повезет...

 

     До Чернобыля совсем близко. Справа и слева-военные лагеря, палаточные городки, солдаты, много техники: бронетранспортеры, бульдозеры, инженерные машины разграждения (сокращенно - ИМРы) с навесными руками-манипуляторами и бульдозерными  ножами.  Они напоминают танки, только без  орудийных башен. И снова палаточные городки. Войска, войска, войска.

 

     Подъезжаем  к райкому.  Здесь  тоже полно  машин.  В основном  легковые разных марок, автобусы, "кубанцы", "рафики", бронетранспортеры, закрепленные за  членами правительственной  комиссии.  Все эти легковые  и  прочие машины придется  спустя время закапывать: за  месяц-два набирают такую  активность, что в салоне до 5 и более рентген в час.

 

     Обошел  коридор первого  этажа. На дверях  приколоты  кнопками  листки, клочки бумаги с надписями: "ИАЭ"  (Институт атомной энергии), "Гидропроект", "Минуглепром",  "Минтрансстрой",  "НИКИЭТ"  (главный  конструктор реактора), "Академия наук" и многие другие. Заглянул в комнату с вывеской "ИАЭ". У окна впритык  друг  к другу два  письменных  стола,  за левым -  Евгений Павлович Велихов,  за  правым-министр  Майорец  в  таком  же, как у  меня, синем  х/б комбинезоне и шерстяном берете на стриженной под машинку  голове.  Рядом  на стульях   зампред  Госатомэнергонадзора,  член-корреспондент  Академии  наук Сидоренко,   академик   Легасов,   замминистра   Шашарин,   зам.   начальника Союзатомэнерго Игнатенко.

 

     Майорец напирает на академика Велихова:

 

     - Евгений Павлович! Надо  кому-то брать  организационное  руководство в свои руки. Здесь  десятки  министерств, Минэнерго  не в состоянии объединять всех...

 

     - Но  Чернобыльская  АЭС - ваша  станция, - парирует  Велихов. Вы и  должны объединять.-Велихов  бледен, в клетчатой  рубахе,  расстегнутой на волосатом животе. Утомленный вид, схватил уже около 50 рентген. - И  вообще, Анатолий Иванович,  нужно  отдавать себе  отчет  в  том, что произошло. Чернобыльский взрыв  хуже  Хиросимы.  Там  одна  бомба, а  здесь  радиоактивных  веществ выброшено в  десять раз больше. И плюс еще полтонны плутония. Сегодня, Анатолий Иванович, надо считать людей, жизни считать...

 

     Позднее я  узнал, что фраза "считать  жизни" приобрела  в эти дни новый смысл: на вечерних и  утренних заседаниях правительственной  комиссии, когда речь заходила  о  ток или иной частной задаче - собрать  топливо  и реакторный график возле блока, пробраться в зону высокой   радиации  и   открыть   или  закрыть  какую-либо   задвижку, - председатель  правительственной  комиссии говорил:  "На  это  надо  положить две-три жизни... А на это - одну жизнь".

 

 Произносилось это просто, буднично.

 

     У  людей, руководивших ликвидацией чернобыльской аварии, были, конечно, ошибки, но им не откажешь в личном мужестве.

 

     Я  вышел  из кабинета.  Мне не  терпелось  скорее  найти  Брюханова... Сбылось  то, от чего я предостерегал его пятнадцать лет назад в Припяти. Уже казалось,  что он  почти прав: Чернобыльская АЭС - лучшая в системе Минэнерго СССР, сверхплановые  киловатты,  скрываемые  мелкие  аварии,  Доски  почета, переходящие знамена.  Ордена, ордена,  ордена, слава... взрыв...  Гнев душил меня.

 

     В коротком полутемном  пролете коридора,  прислонившись к  стене, стоял маленький,  щупленький  человек в  белом  хлопчатобумажном комбинезоне,  без чепца; седые  курчавые волосы,  пудрено-бледное морщинистое лицо,  выражение смущения, подавленности. Глаза красные, затравленные... Я прошел мимо, и тут меня ударило: "Брюханов!" Я обернулся:

 

     - Виктор Петрович?!

     - Он самый,- сказал человек у стены знакомым глухим голосом.

 

     Первое  чувство, возникшее  во  мне, когда  я  узнал его, было  чувство жалости  и сострадания. Не знаю, куда подевались гнев и злость.  Передо мною стоял жалкий, раздавленный человек.  Мы долго молча  смотрели  в  глаза друг другу.

 

     - Вот так, -  наконец сказал он и  отвел глаза. А  мне, странно говорить, стыдно было в этот миг, что я оказался прав. Лучше бы уж я был не прав.

 

     -  Ты  плохо  выглядишь, - нелепо  как-то  сказал я. Именно  нелепо. Ибо сотни, тысячи людей облучались сейчас фактически  стараниями этого человека. И, тем не менее, я не мог говорить с ним иначе. - Сколько ты получил рентген?

 

     -  Сто-сто  пятьдесят,-глухим,  хрипловатым,   таким  знакомым  голосом ответил стоящий в полутьме у стены человек.

 

     - Где твоя семья?

 

     - Не  знаю. Кажется, в  Полесском...  Не  знаю... Я никому не  нужен... Болтаюсь, как дерьмо в проруби. Никому здесь не нужен...

 

     - А где Фомин?

 

     - Он свихнулся... Отпустили отдохнуть... В Полтаву...

 

     - Как оцениваешь нынешнюю ситуацию здесь?

 

     - Нет хозяина... Кто в лес, кто по дрова.

 

     - Мне говорили, что ты просил у Щербины разрешения на эвакуацию Припяти двадцать шестого апреля утром. Это так?

 

     - Да... Но мне сказали: не поднимать панику... Это была самая  тяжкая и страшная ночь для меня...

 

     -  Для  всех, -  сказал  я. - Что  мы  стоим  здесь?  Давай  пройдем  в какую-нибудь пустую комнату.

 

     Опять глаза в глаза. Говорить было не о чем. Все и так  ясно. Почему-то вспомнилось, по телевизору видел,  на съезде камера несколько раз отыскивала в  зале  его  лицо. Лицо  человека, достигшего вершины признания.  И  еще... еще... Властное было лицо...

 

     -  Ты  докладывал  в Киев  двадцать  шестого  апреля,  что радиационная обстановка в пределах нормы?

 

     - Да... Так показывали приборы... Кроме того, было шоковое состояние.

 

     Я взял блокнот, чтобы записывать, но он остановил меня.

 

     - Все здесь очень грязное. На столе миллионы распадов. Не пачкай руки и блокнот...

 

     Заглянул Майорец,  и Брюханов,  видимо уже по  привычке, с  готовностью вскочил, забыв обо мне, и пошел к нему.

 

     Мне представился незнакомый, тоже пудрено-бледный человек  (при воздействии доз радиации до 100 рентген происходит спазм наружных капилляров кожи.  и создается впечатление,  что  лицо припудрили). Оказался начальником отдела атомной станции. Горько улыбаясь, сказал:

 

     -  Если бы не эксперимент  с  выбегом  генератора, все  было  бы по-прежнему...

 

     - Сколько вы схватили?

 

     -  Рентген сто. От щитовидки первые  дни светило сто пятьдесят рентген. Сейчас уже распалось... Йод-131. Зря не дали людям взять нужные вещи. Многие сейчас очень мучаются. Можно было в полиэтиленовые мешки... - И вдруг  сказал: -Я  помню вас, вы  работали у нас заместителем  главного  инженера на первом блоке.

 

     - А я что-то запамятовал... Где сейчас сидят ваши, эксплуатация?

 

     -  На втором этаже, в конференц-зале и  в  соседней комнате.  Пошел  на второй  этаж. Снаружи в  воздухе  хорошо светит, думал  я, почему  они  не экранируют окна свинцом?.. В коридоре - в основном двери в кабинеты министров, академиков.  А  вот  дверь  без  надписи.  Открыл,  заглянул.  Продолговатая комната, окна полузашторены. За столом сидел  седой человек.  Узнал зампреда Совмина СССР Силаева. В прошлом - министр авиационной промышленности. Сменил здесь Щербину 4 мая.  Зампред  молча  смотрит  на  меня.  Глаза  властно поблескивают. Молчит, ждет, что скажу.

 

     - Окна надо экранировать листовым свинцом, - не называя себя, сказал я.

 

     Он продолжал молчать, но лицо его мало-помалу стало приобретать жесткое выражение. Я закрыл дверь и прошел в конференц-зал...

Продолжение следует...

Tags: катастрофы
Subscribe

  • ОКУДЖАВА Булат Шалвович

    Поэт и прозаик, один из основателей жанра авторской песни Пока Земля еще вертится, пока еще ярок свет, Господи, дай же ты…

  • ДОВЛАТОВ Сергей Донатович

    Писатель “Главная моя ошибка – в надежде, что, легализовавшись как писатель, я стану веселым и счастливым. Этого не…

  • ФИЛАТОВ Леонид Алексеевич

    Народный артист РФ (1996) «У меня ощущение, без кокетства, что я как бы не из тех людей, которые родились артистами. Я не родился, я…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments