Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Categories:

ЦОЙ Виктор Робертович


Цой 9

25 марта 1988 года в московском ДК МЭЛЗ стартовал арт-рок-парад «Асса» — трехнедельный фестиваль в честь выхода одноименного фильма Сергея Соловьева. Ровно через двадцать лет, в конце марта 2008-го, издательство «Амфора» выпускает книгу Бориса Барабанова «Асса». Книга перемен» — историю главного фильма эпохи перестройки. «Афиша» публикует главу «Переменная величина» — о том, как снимался финальный эпизод «Ассы»: Зеленый театр, зажженные спички, человек в черном, сигареты в руках, чай на столе. На фотографиях Игоря Мухина конца 80-х — тот же человек в черном, после выхода «Ассы» ставший главным рок-героем страны на все времена.


Цой 1

Действующие лица…

Дмитрий Шумилов. Негр Витя. Музыкант группы «Вежливый отказ».

Юрий Шумило. Издатель, продюсер, актер. На съемках «Ассы» — администратор.

Авдотья Смирнова. Дочь режиссера Андрея Смирнова («Белорусский вокзал», «Осень»), внучка писателя Сергея Смирнова, написавшего первую книгу о подвиге защитников Брестской крепости («Брестская крепость», 1957). Сценарист («Мания Жизели», «Дневник его жены», «Прогулка»), режиссер («Связь»), телеведущая («Школа злословия», НТВ, совместно с Татьяной Толстой).

Наталия Разлогова. На «Ассе» — помощник режиссера. Сестра кинокритика Кирилла Разлогова, директора программ Московского международного кинофестиваля (1999–2006). Гражданская жена Виктора Цоя в последние два года его жизни. После его смерти вышла замуж за журналиста Евгения Додолева, возглавлявшего в 90-е издательский дом «Новый взгляд».

Сергей Соловьев. Режиссер «Ассы». Лауреат Государственной премии СССР (1977) и премии Ленинского комсомола (1976). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1976). Народный артист РСФСР (1991). Председатель Союза кинематографистов России (1994–1997). Президент Московского международного кинофестиваля (1994). Профессор ВГИКа. После «Ассы» снял фильмы: «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви» (1989), «Дом под звездным небом» (1991) (вместе с «Ассой» составляют трилогию «Три песни о Родине»), а также «Три сестры» (1994), «Нежный возраст» (2000), «О любви» (2004), «Анна Каренина» (2007), «Асса-2» (2007).

Виктор Цой. Лидер группы «Кино».

Дмитрий Шумилов. Я не сразу понял весь масштаб фигуры Цоя. Наверное, это тот случай, когда нет пророка в своем отечестве. Проще говоря, трудно трезво оценить того, с кем выпиваешь. Тем более Цой всегда говорил, что он поп-музыкой занимается. «Чем занимаешься?» — «Поп-музыкой». Я помню, он приехал в Ялту и говорит: «Вот, я новую песню написал». Это была песня «Бошетунмай»: «Все говорят, что мы вместе, все говорят, но немногие знают, в каком». Песня всех рассмешила. Я помню, как он летал по перилам в гостинице, как ниндзя какой-то, ну Брюс Ли — самое очевидное сравнение.

Он самый сильный до сих пор, никто его не превзошел. Совершенно самодостаточный человек, отдельная единица. Он как в фильме был Цой, так и вне фильма, в жизни был такой же Цой. Можно было бы сказать, что он сыграл самого себя, с единственной оговоркой — в реальной жизни он не пошел бы работать музыкантом в ресторан. Собственно, он начинает играть песню «Мы ждем перемен» в ресторане, и только потом появляется толпа в Зеленом театре. Меня всегда удивляла эта сцена: с одной стороны — «Мы ждем перемен», с другой — вот он говорит с этой теткой-администратором, потом встает и идет — а куда он идет? На ту же сцену, в тот же ресторан играть.

Цой 2

Юрий Шумило: Впервые я увидел Цоя в «Тавриде», где мы снимали все ресторанные сцены. Вижу: бродит по площадке такой высокий азиатский человек в черном. Посторонние на площадке — это моя зона ответственности. Подхожу, спрашиваю: «Почто здесь?» А он мне: «Я к Соловьеву приехал». Переспрашиваю Соловьева: «К вам?» А Соловьев: «Ты чего, Юрик? Это же наш композитор, знакомься — Витя Цой». Познакомились. Я увидел у него значок Шаолиня. Говорю: «Ты чего, имеешь какое-то отношение к этой теме?» Наверное, отсюда и взаимная симпатия возникла. Стали в перерывах всякие единоборческие темы обсуждать. Но фанатом Цоя я стал позже, когда снималось начало сцены с песней «Мы ждем перемен».

Он встал на сцене ресторана, на площадке громко включили фонограмму (в кино ведь все под фанеру снимается), я стоял за камерой, за Павлом Тимофеевичем, и был буквально оглушен мощью, которая обрушилась из динамиков. Цой со своей кошачьей пластикой тоже впечатлил. Прямо уши к голове прижало. Павел Тимофеевич стоял, смотрел в дырочку (тогда еще камераменов никаких не было), и когда закончился трек, повернулся ко мне и сказал: «Ну что, Юрок, понял?» Он-то к тому времени уже слышал это все. А меня оглушило. После этого я подсел на Цоя, для меня это было какое-то полное откровение — это ведь был тот же парень, с которым мы только сейчас болтали про Шаолинь и которого за звезду никто по большому счету не держал.

Их вообще тогда никто звездами не считал. Были какие-то странные пацаны в странных одеждах, с гаджетами, которых мы тогда не видели. А у них тем временем уже была связь с заграницей, была Джоанна Стингрей — какой-то заступ за кордон, во всяком случае в виде предметов материальной культуры. Они уже были одеты иначе, чем мы, и вот эта одежда во многом отразилась в одежде Бананана. Помните этот их проезд с Крымовым в троллейбусе? Все эти очки, хламиды, большие американские ботинки — это казалось тогда странным и неожиданным. Мы понимали, что это модно, но модно как-то по-другому. Я, например, носил клетчатые джинсы, которые совпадали с клетчатой культурой люберов.

У Сергея Александровича было обостренное чувство правильной конъюнктуры, он слышал эти вибрации. Я не знаю, как он себе это формулировал, вообще, творческий процесс — это дело темное, неведомое. Вот он снимал какие-то эстетские фильмы про девочек и мальчиков, Висконти ему нравился, но когда эти пацаны принесли нечто, что взрывало его эстетику, Сергей Александрович смог это уловить, у него хватило широты, красоты и таланта все это пропустить через себя. Потом были какие-то всхлипы из рок-тусовки, что все это, мол, какой-то папик снял, но, с другой стороны, он это сделал так, что по большому счету ему нечего предъявить. И все эти идеологи рока, тот же Сережа Курехин и Троицкий Артемий, они с большим пиететом к нему относились. Я это знаю, потому что мне потом довелось дружить с Курехиным. Соловьев был ими принят.

Когда на повестке дня встал вопрос съемки сцены в Зеленом театре, второй режиссер Витя Трахтенберг направил меня в парк Горького. В то время там уже проходили какие-то концерты, но были они вялые, на ползала. Когда собирались люди, я брал микрофон в будке, которая наверху амфитеатра, и довольно корявым языком вещал: «Будет такая-то съемка, приходите тогда-то. Будут те и эти…» Доносил информацию. В версии Сергея Александровича решающими были звонки Вити Цоя по трем телефонным номерам, после которых волшебным образом собрался полный Зеленый театр. Этот поэтический образ меня тоже устраивает.

Авдотья Смирнова: Когда стали думать, откуда брать массовку, Цой сказал: «Да не волнуйтесь вы, два телефонных звонка — и все придут». Понятно, что для любого киношника, тем более тогдашнего, вообразить себе это невозможно. Поиск массовки, работа с ней — это самое тяжелое, что можно себе представить. И когда Соловьев все это увидел, он, естественно, был в глубоком обмороке. Поверить в это было трудно.

Из интервью Виктора Цоя и Наталии Разлоговой тележурналисту Сергею Шолохову, 1988 год:

С.Шолохов: Сергей Соловьев рассказывал о том, что когда нужно было собрать людей на картину «Чужая белая и рябой», то специально арендовали солдат на случай, если не придет зритель, но когда ему потребовалось созвать массовку на концерт Цоя, Цой только развел руками: «Нет проблем, обеспечьте милицию». Так?

В.Цой: Я никогда не был настолько самоуверенным, поэтому ничего такого не говорил. Я думал, что людей, которым нравится наша группа, в Москве много, и надеялся, что, узнав о концерте, они придут. Я предложил устроить бесплатный концерт, чтобы во время концерта снять необходимый эпизод. Люди пришли. Ничего такого… «обеспечьте милицию»… я не делал, я ничего этого не знал.

Юрий Шумило: Мы выехали большой автоколонной в парк Горького, стали готовиться. И вдруг в нашу сторону пошли люди — какая-то спонтанная толпа. Когда я ее увидел, то тут же закрыл ворота в театр. Ассистент Соловьева Слава Бабицкий начал организовывать толпу, отбирать из тех, кто собрался у входа, самых правильных, самых импозантных, чтобы их высаживать впереди. Где-то есть кадры, где я с мегафоном сижу на воротах Зеленого театра. Толпа смотрела-смотрела — и сломала эти ворота, я едва на них удержался. Потом начался ужас.

Зрители ворвались на площадку, когда мы еще не закончили монтировать сцену, они растеклись по скамейкам, и началось какое-то броуновское движение. Ужас этот длился несколько часов, и я едва не тронулся умом — объект готовил я, а стало быть, и ответственность лежала на мне. Ситуацию контролировать уже не получалось.

Перед съемкой «Кино» был разогрев. Внутри рокерской тусовки была своя непростая жизнь, были черные и белые, кого-то там считали лабухом. Помню, что они долго препирались по поводу присутствия на сцене негра Вити — Димки Шумилова — и Сережки Рыженко. Помню, что публика ждала БГ, а БГ не было.

Авдотья Смирнова: Киношники даже самими музыкантами все равно воспринимались как конформисты и представители режима. Это сейчас смешно звучит, а тогда разыгрывались нешуточные драмы. Художники, которые не принимали участие в «Ассе», не общались с художниками, которые принимали, обвиняя их в конформизме, а Соловьева — в том, что он использовал контркультурщиков в своих целях. Что чистая правда. Другое дело, что Соловьев был прав. Он сделал абсолютно свое кино. А тусовка восприняла так: «Это же кино про нас, значит, оно должно быть наше».

Цой 3

Юрий Шумило: Съемочный процесс происходит определенным образом. И пока не готовы все службы, съемку начинать нельзя. Собралась многотысячная толпа, которая ждала концерта Цоя и которой совершенно невозможно было объяснить, что не готов свет, или операторский кран, или еще что-нибудь. Ее это совершенно не волнует. Она ждет, когда все это начнется. Поскольку тогда подобные события были чрезвычайно редки, набилось немыслимое количество народа, причем народа не очень договороспособного.

У меня было сто человек дружинников, те же любера в клетчатых штанах, только с повязками, и тридцать человек ментов. Я исходил из того, что у нас 990 посадочных мест, и тридцати ментов из местного отделения вполне достаточно. А на место одной жопы садилось три. Скамейки ломались. Я был не готов. Это был вообще первый такой хеппенинг в Москве. Опыта не было ни у кого. Блюша, Саша Блюмин, вытащил большой короб со спичками и начал их раздавать.

Пока был разогрев, пока снимали какие-то второстепенные планы, люди развлекали себя, как могли. Я как-то растерял своих сто дружинников — они сняли повязки и слились с толпой. Кому-то дали по голове. Потом, уже в конце, я видел, как один из моих стоял у сцены и бил кого-то молотком, свирепствовал, как все.

В итоге пришли тысяч 12–13 зрителей — неуправляемая толпа. Я носился с микрофоном, пытался навести какой-то порядок, но от меня ничего не зависело. Более того, любой мог дернуть меня за ногу, и меня затоптали бы и не нашли. Началось буйство. Жгли дымовухи, у одной женщины загорелись волосы. Я сначала потушил ее, а потом просто взял за кадык и вырубил того, кто ее поджег.

Когда был снят номер Цоя для фильма, я понял, что мы уже окончательно вывалились из светового режима, подошел к Вите и говорю: «Все сняли, хорошо, уезжаем». Он: «Нет, я обещал допеть». Я говорю: «Вить, сейчас люди погибнут, ты видишь, что происходит?» «Я им обещал, я буду петь». Я говорю: «А если я тебе въе…у сейчас?» «Ну въе…и». Я понял, что он готов драться. Скорее всего, весь разговор был слышен в микрофон, потому что когда я обернулся назад, я понял, что все эти тысячи человек меня ненавидят. И это было так страшно — вот эта чаша с неконтролируемой толпой, с этими огнями, с этими горящими глазами. В меня полетели коробки спичек, кто-то кинул туфли, я увидел этого человека с молотком… Состояние было близко к безумию. Я подошел, выдернул какой-то шнур, кто-то меня обхватил, оторвал от земли и уволок со сцены. Это был Павел Тимофеевич Лебешев. Пока мы разбирались, на сцене спели еще пару песен, и все закончилось. Потом за кулисами появился какой-то главный московский пожарник. Оказывается, люди, уходя, перевернули пожарную машину, просто уронили ее на бок. Я до сих пор счастлив, что тогда никто не погиб, не покалечился, хотя я не уверен, может, что и было.

Я оставался на передовой один, директор картины Вовка Дудин как-то посидел в ложе дирекции и свалил. Как администратор на площадке я должен был после съемочного дня заполнять рапортички. Я с перепугу написал, что все было нормально, но рассказал, как все было на самом деле, своей подруге — диспетчеру в студии. А она на следующий день доложила главному диспетчеру, что была такая беда. И понеслось: «Почему не доложили, были безобразия…» Помню, что тот главный пожарный чуть ли не до драки спорил с каким-то комсомольским деятелем за право меня расстрелять.

Цой сильно изменился после нашей картины. У него во время съемок образовались отношения с Наташей Разлоговой, девушкой из хорошей семьи, сестрой кинокритика Кирилла Разлогова. Наташа работала у нас помрежем, то есть бегала, меняла кадры, номера, вела всю документацию помрежа. С ее двумя иностранными языками это, конечно, не соответствовало ее уровню. У меня было такое впечатление, что она наш фильм рассматривала с прицелом на какие-то изменения в личной жизни. Когда появился Цой, она очень сильное влияние на него оказала. У него, безусловно, был какой-то нечеловеческий, животный магнетизм и специальный поэтический дар, но Наташа дала ему какую-то широту, он буквально видоизменился под ее влиянием. Она была отчасти его менеджером, и, видимо, не без ее участия он связался с Айзеншписом. Его карьера начала развиваться, он стал собирать стадионы, начался чес на его имидже, на его имени. Завистники в рокерских кругах тут же заговорили, что Цой продался. Вот и шубу купил себе волчью… Было такое. Но Наташа его реально разнообразила, расширила кругозор. Может быть, я придумываю, но в альбомах, которые выходили после «Ассы», я слышу Наташу, какие-то ее нотки, настроение, состояние.

Из интервью Виктора Цоя и Наталии Разлоговой тележурналисту Сергею Шолохову:

Цой 4

Н.Разлогова: …Соловьев сделал картину на базе рок-музыки не потому, что она ему нравится, а потому, что он чувствует, что за этим будущее, что это тот язык, который понимает основная масса зрителей.

С.Шолохов: Виктор, в фильме «Асса» после мелодраматического финала, когда красавица убивает своего любовника-мафиозо, который падает в ванну с розами, и жанр берет свое, вы поете песню протеста. Не кажется ли вам, что тут есть некая спекуляция… созданная, чтобы интеллектуалы нашли здесь какие-то свои радости?

В.Цой: А я не считаю эту песню песней протеста. И вообще я не очень понимаю, зачем она нужна этой картине. Она выглядит, на мой взгляд, вставным зубом… Ну это скорее дело режиссера. В конце концов, я не мог предположить, каков будет конечный результат. Отвечает за это только режиссер. Я рад, что в этом фильме мне удалось выглядеть максимально отдельно от всего остального.

Н.Разлогова: То, что песня оказалась в конце, вполне естественно, это должно заставить зрителя досидеть до конца фильма. Виктор Цой в титрах идет четвертым, на уровне исполнителей главных ролей, и люди, конечно, ждут его появления. Если песню пустить в начале, вдруг они уйдут? А так они будут сидеть до конца… Этим обеспечивается касса.

Сергей Соловьев: В окончательную версию фильма вошло практически все, что мы сняли. Три четверти картины смонтировал на Ялтинской киностудии. Когда я сдавал картину, главным редактором Госкино был мой товарищ Армен Медведев. Он просил меня выкинуть какую-то ерунду. Но поскольку назначение Армена на эту должность само по себе было немыслимо либеральным поступком власти, я сразу сказал ему: «Ты учти, я ничего выкидывать не буду». А он: «Да там просто явная чушь какая-то». А я говорю: «Не хочу, буду упираться столько, сколько нужно». Он говорит: «А кто финансировал картину?» «Ну, как обычно, «Мосфильм». — «А деньги Госкино там участвовали?» — «Да, участвовали». Тогда Армен мне: «А в таком случае иди ты к черту, за свои деньги я имею право желать, чтобы ты убрал то, что я скажу». Но, в конце концов то, что он хотел вырезать, было абсолютно непринципиальной ерундой. Я думал, вцепятся в Брежнева, целующего шашку, но нет. Цензурный запал уже прошел, начиналось вообще бесцензурное время, хотя этого никто и не объявлял.

Цой 5

Борис БарабановИгорь Мухин

21 марта 2008 года

Tags: актеры, исполнители, поэты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments