Артем Новицкий (ex_nenavist_489) wrote in chtoby_pomnili,
Артем Новицкий
ex_nenavist_489
chtoby_pomnili

Categories:

Михаил Девятаев: Я ни о чем не жалею. Мы защищали свою Родину, Отечество.

В 1944 году наконец-то я снова стал истребителем. Случайно встретился с бывшим моим командиром Володей Бобровым, уже полковником. Владимир теперь летал у знаменитого Покрышкина и в два счета устроил так, что меня тоже взяли к Покрышкину.
Переучили меня на американский истребитель "Кобра". Июнь 44-го. Бои жуткие были, каждый день по два, по три боя было. Мокрыми приходили, аж на губах пена коркой засыхала.

В начале июля из Молдавии перелетели мы под Львов и Броды. 13 июля пошло наступление. Часов в 9 вечера, а тогда дни были длинные, мы полетели сопровождать штурмовики "Илы". Когда обратно летели, уже у линии фронта с командного пункта поступил приказ вернуться в такой-то квадрат и встретить эшелон немецких бомбардировщиков. Завязался воздушный бой, там "Мессершмиты" были, "Фокке-Вульфы".


На фото: Михаил Девятаев с супругой, Фаузией Муратовой.

Из облака начал выходить вверх, почувствовал боль. Смотрю - "Фокке-Вульф" на хвосте сидит. Видимо, когда я проскакивал в разрыве облаков, он меня и подцепил. Вижу, Володя Бобров впереди на наборе высоты, а у меня самолет пламенем охватило. Кричу: "Бобёр, наведи меня на восток". Он кричит: "Мордвин, прыгай, сейчас взорвешься".
Я открыл дверцу, а на "Кобре" дергаешь аварийную ручку и дверца падает прямо на крыло. Я то ли об крыло ударился, то ли об стабилизатор - факт, что потерял сознание. Как приземлился, не знаю.
Пришел в себя, лежу на нарах. Немцы все документы, фотографии жены, пистолет, ордена - у меня два ордена Красного Знамени и два Отечественной Войны было - все забрали. Лицо, руки обожжены, болят.
В лагере под Бродами нас хотели избить перебежчики, кто добровольно к немцам уходил. Сергей Вандышев, майор, летчик-штурмовик из Рузаевки, поднялся на тюк инкубаторной стружки и говорит: "Сожгу всех, и себя, и вас". Они ушли, а так искалечили бы нас.
Потом нас собрали летчиков человек десять, чтобы везти в специальный лагерь для советских летчиков. Мы договорились, что попытаемся захватить самолет. Какое там захватить, нас подвезли к "Юнкерсу-52", руки связали сзади и уложили на живот. Так нас доставили в Варшаву, поселили в психиатрической больнице. Там сад такой, хороший урожай яблок был. Это был уже август.
Нас начали обрабатывать. Генерал пришел, отругал капитана из охраны, нас стали хорошо кормить, раздали ордена. Обещали при хорошем поведении выдать оружие.
У меня нога была выбита, я не мог бежать, а Сергей Вандышев, Володя Аристов, сын секретаря ЦК, попытались, но не смогли. Двое других ночью побежали. За ними пустили собак, поймали их.
Генерал приехал, ругался, что не оправдали его доверие. Режим охраны усилили. Потом к нам женщин пустили психически больных, голые, вытворяют такое, что и во сне не приснится. А мы чего, раненые, в крови, у меня лицо, руки обгоревшие, не до этого.
Потом мы попали в Лодзь, лагерь для летчиков. Комендантом этого лагеря был брат Гиммлера. Потом 250 раненых, покалеченных летчиков перевели в Кляйнкенигсбергский лагерь. Там я встретился со своим одноклассником из Торбеева Василием Грачевым, тоже летчиком, штурмовиком. Мы сделали подкоп за колючую проволоку. Нам бы сразу бежать, но мы решили еще подкопаться под комендатуру - оружие взять и всех освободить. Планы были наполеоновские, но нас поймали.
Меня, моего друга Ивана Пацулу и Аркадия Цоуна, как организаторов подкопа, приговорили к расстрелу и отправили в лагерь смерти Заксенхаузен.
Этот лагерь был построен в 36 году недалеко от Берлина для политзаключенных немцев. Там только в "кринкеркоманде" (кирпичной команде) 30 тысяч рабочих было.
Мы брали глину, делали шары, чтобы ни одной капли земли туда не попало. Кирпич получался очень прочный.
Потом меня перевели на испытания обуви. Назывались мы "топтуны". Новейшие ботинки, груз за плечами - 15 килограмм. Целый день ходили. А потом вечером замеряли и записывали, какой износ у ботинок, чистили ваксой. Утром снова то же самое. Норма 250 грамм хлеба - 200 грамм лагерных и обувные фирмы добавляли 50 грамм. Обувь хорошая была. Коричневые, черные ботинки, с шипами, с подковами. Ходить надо было - земля, асфальт, песок, мраморные бесформенные плиты, потом опять песок, земля и вот целый день так по этим камням ходишь-ходишь. По асфальту ничего идешь, а вот по камню, по плитам - тяжело.
Немцы очень жестокие были. Он, может быть, и хороший немец, но за помощь нам он попадал в карцер, а карцеры для немцев были, хуже, чем для нас, так что...
Мне повезло, какие-то люди мой номер заменили на другой и сказали, что отныне я украинец Никитенко Степан Григорьевич, 1921 года рождения, учитель из Дарницы, пригорода Киева. Видимо, этот Степан недавно умер и еще не был зарегистрирован. Если бы не эти люди, я бы в печку попал и из трубы в качестве дыма бы вышел.
Там в крематории жгли дай боже как. Вот смотришь, упал, живой еще человек. А там черный ящик был, четыре ручки. Его туда сунут и тащат в крематорий, сжигать. Вот ты упал, больше не можешь ходить. Ты еще дышишь, ты еще разговариваешь, а тебя в крематорий уже тащат. Когда мы галоши испытывали, некоторые ходят-ходят, падают, его в ящик складывают и нас заставляют нести в крематорий. Вот и все - песня спета этого человека, а ты не будешь нести, тебя тоже туда, прикладом.
Мне еще раз повезло, когда немецкие антифашисты перевели меня из "топтунов" в хозяйственную обслугу - кормить свиней, убирать с огородов брюкву, лук, готовить парники к зиме, возить дрова и продукты.
Однажды всех построили и заставляли раздетыми проходить перед комиссией - отбирали тех, у кого на теле были красивые татуировки. Их убивали и из их кожи делали абажуры, сумки, кошельки и т.д.
Около пятисот человек, в том числе и меня, отобрали для работы на острове Узедом. В Заксенхаузене внутри овчарок не было, а в лагере при аэродроме, куда нас привезли, там овчарки были такие злые, людей жрали, прямо хватали и клочья мяса отдирали. Ох и собаки злые, как они обучали собак, не знаю.
На этом острове с 1935 года располагался секретный ракетный полигон. Здесь были заводские корпуса, стартовые площадки, аэродром, катапульта для управляемых ракет, различные испытательные станции ВВС, сухопутных сил и много другого. Наш лагерь и весь центр назывался Пенемюнде, по названию рыбацкого поселка.
Сначала я работал на разгрузке песка, потом перешел в "бомбен-команду". Мы после бомбежек вытаскивали взрыватели из неразорвавшихся бомб. Наша команда была пятой, четыре предыдущих уже подорвались. Риск был большой, зато в тех домах, откуда мы вытаскивали бомбы, можно было найти продукты, наесться до отвала, прихватить теплого белья. Мы искали оружие, но ничего не нашли, правда, иногда мы находили и золотые вещи, и драгоценные камни, которые должны были сдавать немцам.
Каждую минуту ждешь, вот сейчас тебя разорвет на куски. Думаю, здесь я с ума сойду и самовольно пошел работать в другую группу, "планирен-команда". Они заделывали воронки на взлетно-посадочных полосах после бомбежек, маскировали самолеты.
Понемногу сложилась группа из желающих бежать. План был такой - улететь домой. Летчик - я. Мы присмотрели один "Хейнкель-111" - он всегда был с утра прогретый, полностью заправленный. С самолетной свалки начали таскать таблички с приборных досок, особенно "Хейнкелей". Я присматривался, запоминал, как запускают двигатели. Вот так и готовились, выжидали удобного случая.
Но обстоятельства заставили нас поспешить. Дело в том, что за избиение стукача меня приговорили к "10 дням жизни". Это означало, что за 10 дней меня должны были постепенно забить насмерть. Совсем недавно моего друга Фатыха из Казани, которого перевели вместе со мной из Заксенхаузена, забили в первый же день его "10 дней жизни". Он умер у меня на руках и до утра лежал мертвый рядом со мной.
Когда мне оставалось два "дня жизни", мы смогли осуществить свой план - в обеденный перерыв убили конвоира, забрали его винтовку, с большими трудностями, но запустили двигатели. Я разделся по пояс, чтобы никто не видел полосатой одежды, загнал ребят в фюзеляж и попытался взлететь. Самолет почему-то не поднимался, взлететь не удалось, в конце полосы, когда я развернул самолет обратно, мы едва не свалились в море. Зенитчики побежали к нам, солдаты, офицеры отовсюду. Наверное, думали, что один из их летчиков сошел с ума, тем более, что сидит голым.
Ребята кричат: "Взлетай, погибнем!" Потом приставили штык к правой лопатке. Я как разозлился, схватил за ствол винтовки, вырвал его из их рук и как пошел чесать прикладом, согнал их всех в фюзеляж.
Думаю, если под горку не взлетели, вверх тем более не поднимемся. Я погнал самолет туда, откуда в первый раз начал разгон и начал второй взлет. Самолет опять не слушается. А там только сели с боевого задания "Дорнье-214, 217", думаю, сейчас я врежусь в них, и тут меня осенило, что самолет не взлетает из-за того, что триммеры на посадочном положении. "Ребята, - говорю - давите здесь!" Навалились, все-таки три человека, пересилили. И только так, почти чудом, взлетели. Как взлетели, они на радостях запели "Интернационал" и отпустили штурвал, мы чуть в море не грохнулись. Потом я нашел триммеры элеронов и руля высоты, покрутил их, усилия на штурвал стали нормальными.
Летели в облаках, чтобы не сбили. Лететь в облаках на чужом самолете, когда не разбираешь показания приборов - это очень опасно - несколько раз я допускал срывы и мы едва не врезались в море, но все обошлось. Почему немецкие истребители нас не сбили сразу после взлета, можно только догадки строить, ведь подлетали совсем близко. А потом, когда в облака вошли, я взял курс на северо-запад, на Норвегию.
До Швеции долетели и развернулись в сторону Ленинграда, горючего было много, думаю, долетим. Но я так ослаб, что уже перестал чувствовать управление и повернул в сторону Варшавы, лишь бы до линии фронта долететь. Опять встретились немецкие истребители, они какой-то корабль сопровождали. Я вовремя качнул крыльями, чтобы они увидели желтое брюхо и кресты.
Возле береговой линии нас сильно обстреляли. Хорошо, что мы были на низкой высоте - из-за большого углового перемещения в нас не попали. Потом над лесом к нам начал приближаться "Фокке-Вульф", я скорее снова разделся, а ребята спрятались в фюзеляж, но тут опять стали обстреливать зенитки и ему стало не до нас.
Я стал машину бросать то влево, то вправо и почти совсем потерял высоту. А там через речку мост был. Смотрим, наши солдаты. А прямо по полету в лесу полянка была. Я чудом посадил самолет, прямо воткнул его, аж шасси обломилось.

Один «Мессершмитт» отвернул и рядом с «Хейнкелем» сделал петлю. «Я видел недоуменный взгляд летчика: мы летели с выпущенными шасси». На фото: Хейнкель-111.

Пулемет взяли и хотели в лес уйти, вдруг рядом немцы. А мы уж совсем из сил выбились, под снегом вода, грязь, сразу ноги промочили. Вернулись обратно.
Скоро начали подбегать наши солдаты: "Фрицы, сдавайтесь!" Мы выпрыгнули из самолета, наши, как увидели полосатых, одни кости, никакого оружия, нас сразу стали качать, понесли на руках. Это было 8 февраля.
Видят, мы голодные, привели в столовую. Там кур варили, мы и набросились. Врач у меня курицу отбирала, я бы объелся, голодный - и вдруг курицу жирную, сразу нельзя, можно даже умереть. Я тогда весил меньше 39 килограмм. Одни кости.
Пятеро погибли из нас - их сразу в войска послали, четверо в живых осталось. У меня ухудшилось зрение, я стал плохо видеть. От нервов, что ли.
Как командование узнало, что мы прилетели с ракетного центра, меня, как летчика, какой-то полковник повез к генерал-лейтенанту Белякову в Ольденберг.
Я начертил все, что запомнил, все-таки летчик, профессиональная память не подвела. Много рассказывал о запусках ракет "Фау-1" и "Фау-2". Мне довелось даже, в сентябре уже, беседовать с будущим Генеральным конструктором советских космических кораблей Сергеем Павловичем Королевым. Я, конечно, не знал, кто это был. Он назвал себя Сергеевым. Тогда он отправлял целый эшелон из Германии с ракетами, бумагами института немецкого ракетчика Вернера фон Брауна. Я рассказывал ему о подземном заводе в Пенемюнде, ходил с ним по цехам. Мне с ним и водку довелось пить.


На фото: о. Узедом, Германия.


А когда я выступал перед будущими космонавтами, Сергей Павлович тоже там был. Тогда Гагарин еще не летал.
Потом мне сказали, что представление о присвоении мне звания Героя Советского Союза подписал именно Королев. Но об этом я узнал только после его смерти.
А тогда, в 45 году, когда у меня все расспросили, отправили на сборный пункт. Потом нас пешком повели из Германии через Польшу и Белоруссию в Псковскую область, на станцию Невель.
Привели к озеру. Вокруг озера лес. Ворота, над ними написано "Добро пожаловать", а кругом колючая проволока.
Говорят: "Ройте себе землянки". Мы сделали землянки, сена накосили, на сене спали. В октябре уже стало холодно. Домой не отпускают, и переписываться нельзя. Ценные вещи, золото, драгоценные камни отобрали.
После перелета столько ценностей мне натаскали ребята. Помню, золотой крест был вот такой, с рубинами. В Ольденберге сейф они нашли, разбили, принесли все. У меня столько бриллиантов было. Целая коробка. Кресты золотые были. Все у меня украли. Я на золотые вещи и сейчас не падкий, а тогда тем более. Парни из деревни, кто с золотом имел дело? Плевать нам на все это было.
Там, в Невеле, содержались бывшие пленные и вывезенные в Германию советские женщины. Нас грузины охраняли. Они были свободными, Сталин дал им свободу.
Потом все-таки меня в декабре отпустили с землянок в Невеле. Мне еще повезло, не посадили. Все-таки не все дураки, хотя дураков у нас много. В бумагах у меня какой-то писарь написал "гаубичный истребительный артиллерийский полк".
Он так расшифровал сокращение ГИАП - "гвардейский истребительный авиационный полк". Приехал в Казань, пришел в Свердловский военкомат, говорю, я летчик, никогда не был артиллеристом. Военком заорал: "Марш отсюда!" и выгнал меня. Вот так я артиллеристом стал. А Фаузия уже ждала. Ей в 44 году пришла бумага, что я пропал без вести. Она не верила, что я погиб, ходила к гадалке. А я смог ей написать только летом 45 года.
Фаузия Хайрулловна: Конечно, я надеялась, что Миша жив. Гадала на кольце, кольцо показало его лицо. Ходила к слепому гадальщику, он сказал: "Проживете долго, трое детей у вас будет, будете жить, как все семьи".
Бумага о том, что мой Миша пропал без вести, теперь в музее лежит. В июне или июле от него пришло письмо, что он в городе Невеле. О них, оказывается, еще писали в фронтовых газетах, как они с плена прилетели.
Михаил Петрович: Приехал я живой и здоровый, а в Казани на работу устроиться не могу - как узнают, что был в плену, сразу от ворот поворот. В феврале 46 года поехал в Мордовию. В Саранске отказали в двух местах. Обратился на механический завод, там мой друг, земляк, солагерник Василий Грачев работал в автопарке механиком или инженером. Мы с ним вместе 7 классов в Торбееве закончили. Такой толковый парень был. Он попросил за меня, но мне отказали, а его самого, боевого офицера-летчика, за то, что был в плену, за измену Родине, выгнали с завода и посадили на 10 лет. Он сидел в тюрьме в Ирбите. Там он и сейчас живет. Стал начальником цеха, потом в профсоюзах работал.
Поехал в Торбеево. Там сразу обратился к своему другу детства Гордееву Александру Ивановичу, третьему секретарю райкома партии. Он очень хорошо принял, позвал к себе в гости вечером. Я рассказал, как в плену был. Он: "Миша, тебе работа будет". Утром, как договорились, прихожу. "Нет здесь для тебя работы. Здесь Волги нет, давай езжай к себе на Волгу".
Я чуть не заплакал. Я на Гордеева не обижаюсь. Он доложил первому секретарю, земляк, мол, давай устроим на работу, летчик, в плену был. А тот: "Таких не надо". Маме говорю: "Я должен в Президиум Верховного Совета попасть, к товарищу Швернику, объяснить, в чем дело, почему. Мне в Москву надо". А денег на билет нет.
Маме говорю: "Давай козу зарежем, продадим, буду богатый, верну". Она говорит: "Что ты, сынок. Вон бабы масло возят в Москву. А жулики у них и масло, и деньги отбирают. А ты здоровый, давай, езжай с ними".
Дали мне в исполкоме пропуск в Москву. Бабы в селах скупали масло, даже в Беднодемьянск ездили, потом для желтизны добавляли морковный сок, все хорошенько смешивали и замораживали. Потом на поезд и в Москву. А там на трамвае на Сухаревский рынок. Я в форме, бабы не боятся. Пока продают, я туда-сюда хожу, посматриваю.
Потом на какой-то швейной фабрике в Подмосковье бабы брали белые нитки, краску. Нитку красили и пучками в Торбееве продавали. Это выгодно очень было, мокшанки раскупали цветную нитку на вышивки.
Помню, мы долго шли где-то по оврагам, по полянам, переночевали где-то. У кого-то купили целый мешок ниток, ворованные, наверное, были. Потом и мне часть ниток дали. Мать продавала.
Вот так я за два с половиной месяца заработал денег и приехал снова в Казань. Вызывают в НКВД и спрашивают: "Ты что в Москве делал?" Говорю: "У брата был". "Телефон есть?" "Есть". Потом опять вызывают: "Что ты врешь? Ты шпионил. Брат тебя не видел 3-4 месяца". А я письма писал в разные инстанции, никаких ответов не было. Потом я перестал писать.
Фаузия Хайрулловна: Меня то и дело в спецчасть вызывали, спрашивали, что он рассказывает. Говорю: "Ничего не рассказывает". "Ну хорошо, когда вы с ним вдвоем, что он говорит?" Тогда время такое было, надо было думать, что говоришь.
Михаил Петрович: Потом все же взяли меня в речной порт, дежурным по вокзалу. Всякое было, пленом этим мне то и дело тыкали. А с 49 года я уже ходил капитаном на катере. Прошел обучение на механика, сдал на отлично, а замещение должности не получил. Нас было тринадцать человек, все получали лишние сто рублей за замещение должности механика и только мне не дали. Директор затона Павел Григорьевич Солдатов говорит: "Мы тебя по ошибке туда послали. Ты, - говорит, - был в плену, скажи спасибо, что мы тебя держим".
После XX съезда КПСС, когда Хрущев развенчал Сталина, вопрос с бывшими пленными был поставлен так - изменников надо карать, а тех, кто не сам сдался, кто не сотрудничал с немцами, их нужно реабилитировать, а заслуги отметить.
Брат моей Фаи, Фатих Хайруллович Муратов, он уже умер, говорит мне: "Миша, давай в Москву напишем о твоей судьбе". Он в Верховном Суде Татарии работал. Я говорю: "Никуда я писать не буду. Сколько я писал после войны - никакого толка. Кому я нужен, тот сам меня найдет".
Журналистам дали задание - искать среди бывших пленных примечательных людей. Завотделом газеты "Советская Татария" Ян Борисович Винецкий тоже ходил по военкоматам. В нашем Свердловском райвоенкомате ему сказали, что, дескать, есть у нас артиллерист, улетел из плена на немецком самолете, привез 9 человек.
Ян Борисович и его друг, собственный корреспондент "Литературной газеты" Булат Миннуллович Гизатуллин, решили прийти и расспросить меня. Булат Гизатуллин затем был министром культуры Татарстана.
Фаузия Хайрулловна: С Ян Борисовичем мы подружились и домами дружили. Хороший был человек. А с Булатом мы были давно знакомы. Он учился в 15-й школе с моим братом Фатихом. Пришли Булат и Ян, стучатся: "Девятаев здесь живет?"

«Была в казанском КГБ одна гнида, - рассказал мне в первую встречу Михаил Петрович. - Как выпьет - вызывает к себе. Кладет на стол пистолет и начинает кричать: «Признавайся, что заслан! Не мог ты удачно так убежать!» Мне, человеку десятка не робкого, слушать это приелось. И однажды, схватив со стола пистолет, ударом кулака послал я мучителя своего в угол. А сам спокойно зашел к генералу, отдал пистолет и попросил меня выслушать. Генерал оказался человеком в нашем городе новым, история побега для него была неизвестной. И получилось так, что летел генерал через день или два куда-то вместе с Хрущевым. Ну и всё в подробностях ему рассказал. Хрущев будто бы аж с места вскочил: «Так это ж Герой!» Как видно, проверили всё как следует и Героем меня объявили. Звезда вот уже пообтерлась на пиджаке». На фото: Михаил Петрович Девятаев в 1985 году.

Миша сразу покраснел. Чувствуется, у него нервы на пределе. Ян Борисович говорит: "Я ходил по военкоматам. В Свердловском райвоенкомате военком сказал, что у него один есть, такую автобиографию написал, тут, говорит, вообще ерунда - говорит, что он летчик, а сам артиллерист. Я - говорит, - читаю автобиографию, неужели это может быть?"
А Ян Борисович сам был летчиком, воевал в Испании. Они с Булатом были друзья и решили прийти. Это было 7 часов вечера, октябрь, 56 год. Попросили Мишу рассказать. Он сел и с 7 вечера до 6 утра рассказывал. Мама покойная пять раз самовар ставила.
Он так рассказывал, я сама волей-неволей сидела там же, куда я денусь, с такими подробностями, с какими он никогда нигде не рассказывал. У него такое состояние было.
Потом они часов в 10 шофера пригласили и он тоже сидел, слушал до утра. Ян Борисович такие вопросы задавал, все же он сам летчик. Я дала свой институтский телефон для связи. Так у нас дружба началась.
Потом через месяц-полтора Ян Борисович звонит и говорит: "Скажите Михаилу Петровичу, что я добился разрешения пройти в органы и проверить".
Михаил Петрович: Дело до Игнатьева, секретаря обкома партии дошло. Ян Борисович Винецкий написал большую статью, я прочитал, проверил. Булат сказал: "Не надо в "Советскую Татарию", давай в Москву сразу, в нашу "Литературную газету", сразу на весь мир пойдет".
В "Литературке" обещали под Новый год статью обо мне опубликовать. Потом перенесли ко Дню Красной Армии на 23 февраля. Потом ко мне приехал полковник из журнала ДОСААФ "Патриот": "Михаил Петрович, давай выпьем с тобой. Вот меня прислали проверить материал Винецкого".
Оказывается, еще не верили. Прихожу к Яну Борисовичу, он при мне звонит в Москву. Там сказали, что к 8 марта обязательно выйдет. Не вышла. Потом говорят, что 23 марта будет точно.
Прихожу домой, говорю, завтра статья будет. Сам не верю, утром поехал в железнодорожный вокзал. Там киоскеру даю 10 рублей, беру "Литературок" на всю сумму.
Иду домой, сын Леша встречает: "Папа, вот статья вышла!" Радость какая была.
Начальство сразу зауважало. Директор затона вызывает к себе, выражает почтение, говорит, что меня ждет к телефону министр речного флота СССР Шашков Зосим Алексеевич.А я в то время преподавал на курсах в Аракчино. Там готовили младших специалистов - рулевых, мотористов и т.д. В этот день у меня был последний урок. И пошло, и поехало. Меня перехватил подполковник Георгий Евстигнеев из редакции "Советской авиации". Мы с ним на транспортном самолете Ил-14 улетели в Москву, в министерство речного флота.
А в самолете везли вино. Летчики, как узнали, кого везут, сразу водку, коньяк стали таскать. В общем, когда приземлились в Москве, мы с Жорой не знаем, что делать, как в таком виде к министру идти. Выходим, спрашивают, где Девятаев. Говорю, он там, в кабине. Ловим такси и к Жоре домой. Утром я проснулся, давай голову мыть холодной водой, думаю, как же я пойду к министру с такой мордой.
Министр всех собрал, рассказал им обо мне, как меня с работы выгоняли за плен и говорит: "Пусть Михаил Петрович в кабинет к любому из вас дверь ногой открывает".
Где только я не был тогда в гостях. Мне деньги дали. Купил подарков, приехал домой в Казань.
Когда Героя присвоили, уже в августе, после Москвы поехал в Торбеево. А в Москве я неделю жил на даче у Константина Симонова. На рыбалку ходили, за грибами. Он так долго расспрашивал. Потом мы с Володей Бобровым встретились, командиром моим. А они с Симоновым, оказывается, в Луганске жили на одной улице.
Симонов устроил в мою честь банкет. Подали устрицы, Володя кольнет устрицу и в рот, а мне неудобно, устрицы пищат, а они, дьяволы, товарищи писатели, только жрут. Банкет был дай боже какой. Думаю, дай, узнаю, сколько же заплатит Симонов за вечер. А он взял, на бумажке расписался и все. Он на государственном счету был.

...И пошли поездки по стране, встречи с людьми. Помню, пригласили меня в 57 году в поездку по Мордовии. Ездили мы с заместителем министра культуры Сыркиным по разным районам, выступали в Саранске. Только в Германию я ездил десятки раз, много раз ездил туда с Фаей. Один раз, в 1968 году, ездили всей семьей, с детьми.

 

© "Татарская газета" №12, 23.11.1998 г.
© "КП" № 31 от 07.02.1985 г., № 18 от 02.02.2005 г.

 


Subscribe

  • Исполнилось 95 лет со дня рождения Махмуда Эсамбаева.

    Ему было 16 лет, когда началась Великая Отечественная война. В составе фронтовой концертной бригады Эсамбаев неоднократно бывал на передовой,…

  • Фоменко Пётр Наумович

    Музыкальность и хулиганство, которое в действительности было не чем иным как способом противопоставить себя неким устоявшимся рамкам в…

  • Пуговкин Михаил Иванович

    В августе 1942 года Михаил Пуговкин был тяжело ранен и попал в госпиталь. Когда юный боец пришел в сознание, ему тут же сообщили, что придется…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments

  • Исполнилось 95 лет со дня рождения Махмуда Эсамбаева.

    Ему было 16 лет, когда началась Великая Отечественная война. В составе фронтовой концертной бригады Эсамбаев неоднократно бывал на передовой,…

  • Фоменко Пётр Наумович

    Музыкальность и хулиганство, которое в действительности было не чем иным как способом противопоставить себя неким устоявшимся рамкам в…

  • Пуговкин Михаил Иванович

    В августе 1942 года Михаил Пуговкин был тяжело ранен и попал в госпиталь. Когда юный боец пришел в сознание, ему тут же сообщили, что придется…