Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Categories:

РАКША Юрий Михайлович (часть 2)


Ракша 3

Поцелуй

«Направленность замысла»

 

Юрий Михайлович РАКША пришёл в этот мир 2 декабря 1937 года и покинул его 1 сентября 1980-го… Он был хорошим советским художником – прекрасным живописцем, известным кинопостановщиком, графиком. Его часто можно было видеть то в дальневосточной тайге, то на площадках нефтяников, то у геологов, то на Байкало-Амурской магистрали. Он делал наброски, зарисовки и потом, возвращаясь в Москву и обдумав увиденное, писал свои произведения. Природа всегда оставалась для него храмом и мастерской, в которой он был прихожанином и мастеровым. Он много, плодотворно работал и остался для нас прежде всего в полотнах собственных картин, ныне хранящихся во многих известнейших музеях. А перед вами лишь взгляд неравнодушного зрителя, штрихи к портрету художника Юрия Ракши и памятного нам времени…

 

 

Он родился в семье служащих на окраине Уфы. Первые годы его жизни схожи с детством большинства его сверстников. Это сходство было в страшном постоянном чувстве голода, которое человеческая память хранит потом всю жизнь.

Забыть про него мальчику помогала невесть как к нему попавшая и ставшая любимой книга «История Гражданской войны в СССР». Множество фотографий, рисунков и широкие поля, на которых можно было рисовать. Художник вспоминал: «Окна в нашей барачной комнате завешаны чёрным – светомаскировка, холодно, а я сижу и рисую свои собственные баталии». В первом классе школы у Юры украли карандаш. Карандаш был простым, копеечным, но другого не было, а взять ещё неоткуда. Горе мальчика оставалось безутешным – целую неделю он даже не ходил на школьные занятия.

Случайно узнав о существовании в Доме культуры имени Калинина изостудии, Юрий стал исправно посещать её занятия. В те годы издаваемый миллионными тиражами «Огонёк» публиковал в каждом номере репродукции картин выдающихся русских живописцев-классиков. Они аккуратно вырезались юным художником, постепенно собираясь в коллекцию, «домашнюю Третьяковку». В 1954 году после окончания восьми классов Ракша едет в Москву. Однако на экзамены в художественной школе он опоздал. Спас счастливый случай. В Москве жил брат отца, работавший полотёром. Как-то раз, натирая паркет в одной из квартир, он показал её владельцу работы своего племянника. Это был действительный член Академии художеств, дважды лауреат Сталинской премии Дмитрий Налбандян. Он сам отвёз рисунки Юрия директору средней художественной школы при Институте имени В.И. Сурикова. Талантливый юноша без колебаний был зачислен сразу в пятый класс.


С серебряной медалью выпускника художественной школы Ракша поступил на факультет художников кино ВГИКа, который с отличием окончил в 1963-м.


На протяжении пятнадцати лет он являлся художником-постановщиком киностудии «Мосфильм». Участвовал в создании многих отечественных фильмов, до сих пор нам памятных: «Время, вперёд!», «Дерсу Узала», «Восхождение»…


Юрий Ракша писал: «Я понял – коль скоро нам дан реалистический метод, то именно в картине возможности его поистине беспредельны». Картина, будущая работа над ней воспринимались художником как сочинение. А сочинение должно иметь свою программу. Под словом «программа» художник Ракша понимал «направленность замысла». Именно широтой этой направленности, наверное, привлекало его искусство кино.

В музее киностудии «Мосфильм» хранится многое, что рассказывает о Юрии Ракше. Так, на пресс-конференции после вручения фильму «Дерсу Узала» премии «Оскар» его режиссёр Акира Куросава сказал: «…Юрий Ракша, с которым мне посчастливилось работать, – самый опытный, талантливый профессионал и знаток своего дела…» Хотя большая часть фильма была отснята в подлинной дальневосточной тайге, так называемая естественность тайги создавалась, конечно, участниками съёмок, и в первую очередь художником-постановщиком Ю. Ракшой. Не было мелочей, всё должно было работать на драматургию будущего фильма. Бронзовой краской окрашивались края осенних листьев для эффекта светящегося ореола. Природа в этом кинопроизведении была в подлинном смысле слова действующим лицом.


Работа в кинематографе творчески обогатила Юрия Ракшу. Однако он чувствовал, что ему всё сложнее «служить двум музам» – кино и живописи. Надо было выбирать. Казавшаяся прежде притягательной для Юрия Ракши работа художника-постановщика постепенно разочаровала его. Ему нужна была свобода, возможность глубже и полнее выразить себя творчески. Замечу, что при жизни Юрия Ракши у него не было ни одной своей персональной выставки, участвовал только в коллективных. Правда, незадолго до ухода из жизни он знал о предстоящей в ноябре 1980 года его первой, персональной, на Кузнецком Мосту в Москве…


«Как в зеркало, мы смотримся в мир и отражаемся в нём, – писал Ю. Ракша, – картины художника – это отражение мира и его самого…» Да, личность художника, его сущность – в созданном, написанном им произведении. И только в нём. Кинематографические впечатления творчески воплотились во многие живописные замыслы. Так, киноэскиз к фильму «Веришь – не веришь» стал основой и прообразом картины «Наша буровая». Эта картина художника, как и многие другие его живописные полотна, давно разошлась по свету в сотнях репродукций и открыток. Написанная художником в контрасте тёплых и холодных тонов, она предстаёт перед зрителем образом девочки-лаборантки, берущей пробу нефти. Юрий Ракша всегда изображал своих героев в самые важные минуты их жизни и деятельности.

Тыл. 1941


В мае 1971 года тридцатичетырёхлетний художник оставляет в своём дневнике такую запись: «Талант – это сострадание… Талантливого человека от обычного и отличает степень сострадания». Сострадание Юрия Ракши, мне видится, уходит своими корнями в детство, в тыловой город Уфа. Передо мной репродукции с некоторых картин, одна из которых так и называется – просто и точно – «Тыл». На нас смотрит усталая молодая женщина, она о чём-то задумалась. Через минуту она вновь наляжет на лопату, продолжит выкапывать картошку. У её ног присела на корточки маленькая девочка. Она старательно обирает с белых картофельных плетей вырытые мёрзлые клубни. За спиной женщины стоит худенький мальчик, он придерживает раскрытый мешок. Бабушка высыпает туда очередное ведро с вырытым картофелем. На втором плане картины – тачка с оглоблями, которые, словно стволы зениток, нацелены в небо. Трудная жизнь!.. Но от исхудавшего лица женщины, от склонённой фигурки девочки идёт к зрителю свет надежды и заботливой доброты… Свою маму Юрий Михайлович молодой не помнил. Она работала на фабрике разнорабочей. Война, послевоенный голод… И к 1950 году, когда отец вернулся домой, то мать, по воспоминаниям сына, была уже совсем старухой. Но той её столь рано окончившейся юности, которую он не застал, не запомнил, но которую сумел прочувствовать, художник посвятил свою картину, которую так и назвал – «Моя мама». Часть комнаты девичьего общежития в дощатом бараке-времянке. Одна из железных казённых кроватей покрыта лоскутным, явно деревенским одеялом. Мужчина, расположившийся в терпеливом ожидании, видится за окном. Он ждёт ту, светловолосую и босоногую, которая спиной к нам стоит в центре комнаты. Картина принесла Юрию Ракше огромную популярность. Бывая в творческих командировках, художник с удовольствием видел своё произведение то в шофёрской кабине машины, то в рабочих общежитиях, то в вагончиках строителей БАМа… Всё было знакомо в картине, всё узнаваемо, всё напоминало каждому зрителю о чём-то своём, памятном и дорогом…

За несколько дней до своей кончины он успел закончить главное, как сам считал, произведение – полотно, посвящённое 600-летию Куликовской битвы. Ныне этот триптих хранится в знаменитой Третьяковской галерее. В той самой Третьяковке, по репродукциям картин которой он учился рисовать в Уфе, в далёком и голодном военном детстве.


Автор: Александр АЛЕКСАНДРОВ



«Его ВОСХОЖДЕНИЕ»

 


Ракша 2

Я вернулась в Москву из командировки, с Алтая, где была в моем родном "Урожайном" и рядом, в заснеженных шукшинских Сростках, по ту сторону Катуни. Вернулась вечером, замерзшая, усталая. Только опустила чемодан на пол, как раздался междугородный звонок. Телефонистка сообщила: на линии Симферополь, Бахчисарай, Крымская обсерватория. Я даже не успела удивиться (ведь знакомых там не было), как услышала мягкий женский голос: "Хотим обрадовать вас, Ирина Евгеньевна. И поздравить. Наши ученые открыли еще одну малую планету. Она расположена на орбите между Марсом и Юпитером и уже утверждена и нанесена на карту звездного неба в США, в Международном планетарном центре..." Женщина на мгновенье умолкает и с удовольствием, радостно и отчетливо произносит: "Отныне эта неотъемлемая частица Солнечной системы будет именоваться "Ракша", в честь выдающихся успехов Юрия Михайловича в изобразительном искусстве. — Она опять замолчала; я чувствовала, что она улыбается. — Так что теперь над Землей среди планет "Шукшин", "Высоцкий", "Ахматова" светит еще одна звезда... — И уже тише добавила: — Мы здесь его очень и очень любим. Каждая публикация о нем, каждый альбом его для нас радость... Мы были на всех его выставках, которые вы проводили в Москве... Спасибо..." Я не в силах говорить, не в силах сказать, что при жизни он не имел ни одной своей выставки; что не имел мастерской и лучшие его вещи 60-70-х годов писались в подвале на улице Короленко, 8, где после каждого дождя по полу плавала обувь и за окном мы видели только проходящие ноги; что всю жизнь жили на стипендию и тяжкие побочные заработки. С трудом сводя концы с концами, воспитывали дочь, которая родилась в наши студенческие годы; а когда Юра умер, у "Мосфильма", где он снял пятнадцать фильмов, и у Союза художников, членом которого он был много лет, не нашлось денег на оградку его могилы на Ваганькове; министерство не успело при жизни оформить ему звание заслуженного художника, а Комитет по премиям не успел дать премию, на которую его выставили 5 организаций... Все, чего мы достигли в этой жизни, мы достигли не благодаря, а вопреки... И были при этом романтичны, светлы и все-таки веровали, как все наше поколение шестидесятников!.. И вот — звезда "Ракша!.." Непостижимо!..


Я молчу, слыша этот волшебно-добрый голос из Крымской обсерватории, который звучит для меня, как с другой планеты. Я собираюсь с духом и произношу непослушными губами:


— Скажите, а кто первооткрыватель планеты?..


— Простите, не представилась. Это я. Старший научный сотрудник Людмила Ивановна Черных... А почетное свидетельство Академии наук СССР мы вручим вам при встрече... В газеты и на радио уже сообщили, так что, думаем, информация на днях появится, ждите...

И до свидания... — Раздались гудки.


Я сидела ошеломленная, не имея сил радоваться, в тишине пустой квартиры. И со стен, с многочисленных Юриных полотен, смотрели на меня с участием его герои "Добрый зверь и добрый человек", "Ты и я", "В. Шукшин", "Моя Ирина", "Продолжение". Вокруг стояла звенящая ночная тишина. Огромный дом спал. Не раздеваясь, я вышла на балкон. И над заснеженной январской Москвой 1989 года на меня опрокинулось темное звездное небо. Вернее, это я словно ступила, словно вошла в него. Мириады звезд и созвездий клубились, мерцали в морозной выси, и я с пронзительной болью и счастьем подумала, что где-то там, среди них, в иных мирах существует и, может быть, смотрит на нас "Ракша"...

Добрый зверь и добрый человек


А еще — он хорошо пел, любил петь для меня старинный русский романс "Гори, гори, мои звезда..." Многие друзья вспоминают об этом... Помню, как двадцать лет назад (неужели уже?!) летом он стоял здесь на ветру, держась рукой вот за эти перила, и говорил мне с мягкой великодушной улыбкой, глядя на эти вот городские дали. Только было вечернее заходящее солнце и зелень: "Любимый дом, любимая женщина, любимое дело... Наверно, это и есть счастье..." Пальцы его красивых спокойных рук были в свежей краске. Отложив кисть, он только что отошел от мольберта. Он был худ, одухотворен и потому прекрасен... Он работал ежедневно до изнурения, до обмороков. От укола до укола. Он торопился, он должен был успеть написать, как сам говорил, главную картину своей жизни — триптих "Поле Куликово", к которой шел всю жизнь. А тяжкая болезнь все наступала. И мы боролись с ней, как могли. Из последних сил, сбиваясь с ног, проводя страшные тяжкие курсы лечения, поддерживая друг друга и словом, и делом. И, конечно, скрывая друг от друга понимание так быстро надвигающейся неизбежности, неотвратимости предстоявшего. Это была ложь двух любящих и понимающих друг друга с полувзгляда людей, проживших вместе двадцатилетие. Ложь во спасение. 1980 год был последним годом его сорокадвухлетней жизни.


...В ноябре 1979 года (уже после гибели в автокатастрофе В. Чухнова и Ларисы Шепитько, с которыми он снимал как художник-постановщик "Восхождение"), когда он, немного оправившись от похорон друзей, вдохновенно приступил к работе над эскизами к "Полю", в мастерской раздался телефонный звонок. Я взяла трубку. Участковый врач нашей поликлиники, находящейся рядом с домом, узнав меня, сказала: "Вы можете зайти ко мне сейчас на минутку? Только не говорите об этом мужу". Я несколько удивилась: "Хорошо. Зайду". В кухне на плите варился ужин. Юра в глубине зала (я видела его в открытую дверь) на белых ватманских полотнах, прикрепленных на стену, разрабатывал эскизы. Уже вырисовывался образ князя Дмитрия и Бренка, что стоял с ним рядом и должен был, надев княжий наряд, умереть за Донского на поле Куликовом. Уже были привезены с "Мосфильма" кое-какие костюмы, материалы. Уже были разложены на полу и прибиты по стенам портреты Васи, Василия Шукшина, которого Юра рисовал еще в семидесятые с натуры. (На триптихе Василий Макарович уже после своей смерти, под кистью художника, сыграет еще одну, свою последнюю роль — образ Дмитрия Бренка). Уже прорисовались и были готовы взглянуть на мир мудрые глаза Преподобного Сергия Радонежского, монаха Пересвета, Андрея Рублева... А тут раздался этот звонок... Как с того света... Прихватив сумку, якобы для свежего хлеба, я быстро спустилась во двор и вскоре вошла в кабинет заведующей отделением. За окном был серый осенний вечер, на столе врача горела лампа. В кругу света в руках женщины в белом голубел маленький листок. "Это анализ крови, — услышала я знакомый, почти бесстрастный голос. — К сожалению, я абсолютно уверена, что это белокровие, острая форма лейкоза". Я села. Машинально спросила: "А что это значит?" Услышала медицински-беспощадное: "Это значит, что у него рак крови. И при этой форме жить ему осталось месяц, от силы — полтора... Вы жена, и я не могу не сказать вам этого. Так что мужайтесь..." Выйдя от врача на крыльцо, я подняла взгляд на наш дом, где на последнем "чердачном" этаже работал мой родной человек, писал задуманное им полотно. Перевела взгляд на небо, на голые ветви деревьев, на прохожих. И увидела все это черно-белым. Вернее, серым. В сером, как гризаль, тоне. Цвет, краски исчезли. Наверное, это объяснимо. При сильном шоке что-то в глазах меняется, и цвет исчезает. Много позже вспомнила Шолохова, смерть Аксиньи, черное солнце... Но это потом, а тогда моя прошлая прочная и, как показалось, прекрасная жизнь вдруг откололась и стала отплывать от меня, как льдина, а я была в черной полынье настоящего. С каждым биением сердца помимо всех иных лихорадочно билась одна, как колокол, мысль: "Остался месяц! Месяц! От силы — полтора..." И дальше: "А ведь он только начал "Поле"... А нужен год, как минимум, год... Что делать? Куда кидаться?.. К кому?.."

Времена года. Васильки. 1974.


А пока надо было найти в себе силы и вернуться домой, где варился ужин, и, как прежде, спокойно глядя ему в глаза, начинать действовать сию же минуту. Надо начать готовить его к мысли, что он болен. Но какой-то нейтральной болезнью крови, и нужно срочно лечиться... И делать все это осторожно, без испуга, словно бы между прочим... Надо срочно искать врачей... клинику... лекарства... Врач сказала: "Профессор Воробьев недоступен. Лекарства — дефицит". Надо искать все, все возможные пути к невозможной победе... Надо вырвать у смерти этот год, во что бы то ни стало...


И этот год ему был дарован судьбой и врачами. Он боролся со смертью стоически, мужественно, стараясь скрыть муки. Работал до изнеможения. Он торопился, он держался за кисть, как за спасательный круг. Однажды сказал: "У КАЖДОГО ИЗ НАС ДОЛЖНО БЫТЬ В ЖИЗНИ СВОЕ ПОЛЕ КУЛИКОВО". Потом записал эти слова в дневнике.


В этот последний год жизни (о котором мне следует, хотя очень больно, еще писать и писать) успел очень многое. Он дописал ряд ранее начатых картин. Написал ряд статей. (Юра был одарен и литературно.) Стал делать многочисленные дневниковые записи, правда, нехотя, из-за природной скромности, даже застенчивости. Мы много и обо всем говорили, я стала просить его записывать, как бы для меня, ту или иную высказанную им мысль, подсовывала блокноты. Он писал своим красивым ясным почерком. В середине лета, когда он понял, что болезнь роковая, понял неизбежность конца, — стал писать сам... Стал даже наговаривать кое-что на магнитофонную пленку, собрал в отдельный ящик всю нашу сохранившуюся за многие годы переписку, в которой рассыпано так много его потаенных размышлений о бытии и искусстве.


В августе триптих день ото дня шел к завершению... А жизнь художника таяла с каждым часом. Мы — врачи и родные — "держали" его, как могли. В эти месяцы хотелось его как-то радовать. Были собраны документы для представления его к званию заслуженного художника РСФСР. Другие его сверстники давно получили. А он не рвался. Но министерство тянуло с подписью бумаг. Он был представлен за фильм "Восхождение", вместе с оператором и режиссером, на Государственную премию, но тоже не получил ее. Премию дали только двум мертвым, погибшим ранее... Вот этот факт почему-то ранил его. Ведь он столько сил отдал "Восхождению", буквально прорисовал этот фильм покадрово, еще до съемок, сделал экспликацию, эскизы, истово работал с Ларисой весь тот год... Но все же, все же... Его держало "Поле"... "Как жаль, что бессмертный дух наш, — говорил он, — привязан к бренному телу. Но даже в пределах тела можно успеть очень многое". И он успел. Дописал полотно.


В день его смерти, 1 сентября 1980 года, его последняя, главная картина "Поле Куликово", с еще не просохшими свежими красками поплыла над городом, как гордый символ победы Жизни. На веревках полотно бережно передавали из рук в руки все ниже с этажа на этаж (она не могла уместиться в лифте, а мокрую снять с подрамников мы ее не могли). А внизу картину уже ждали, чтобы отвезти на выставку "600 лет победы на Куликовом Поле" в Третьяковскую галерею. Но Юра этого уже не узнал, его не стало. И он не мог знать, что спустя годы на небе у него будет своя звезда.


Хоронили мы Юру 4 сентября, отпев, отслужив по православному обряду, на Ваганькове, в первой аллее, "аллее художников", напротив любимого им Саврасова. Неподалеку от Сурикова, Есенина... Вернувшись домой, я неожиданно нашла его записку: "Ирок! Не горюй! Мы еще встретимся. Вспоминай нашy комнатку в Останкино. Я любил тебя и кое-что умел. Ты была молода. Твой Ю. Р."


Автор: Ирина Ракша 


Ракша 1

2 декабря 1937 года  - 1 сентября 1980 года

Tags: художники
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments