V.V. (bosoj) wrote in chtoby_pomnili,
V.V.
bosoj
chtoby_pomnili

Category:

Борис Рыжий



Борис Рыжий - поэт известный, но, слова Богу, не модный, так как боль никогда не войдет в моду.

Вырос он в семье горного инженера, учился в одной из екатеринбургских школ. В 1989 году стал победителем городского турнира по боксу. В 1991 году подал документы в Свердловский горный ин-т и женился, став через два года отцом. Окончил в 1997 году геофизический факультет Уральского политеха по специальности «ядерная геофизика и геоэкология» и в 2000 году аспирантуру. Как ученый, опубликовал 18 статей о строении земной коры и сейсмичности Урала. В конце пришел работать в журнал «Урал».
Некоторые критики сравнивали Рыжего с Есениным. В своем творчестве Рыжий нередко играл с романтикой бандитско-блатного мира. Во всяком случае, читателей в свое время поразили такие стихи:
Отполированный тюрьмою,
Ментами, заводским двором,
Лет десять сряду шел за мною
Дешевый урка с топором…

В одном из стихотворений, предсказывая свою судьбу, написал:
Пускаясь заново в полет,
Петлю закладываю мертвую…

В ночь на 7 мая 2001 году жизни, покончил с собой, сунув голову в петлю. И было ему 27 лет.
У романтика между жизнью и творчеством нет зазора, за каждую строку он платит по-честному.
Рыжий вырос на Вторчермете. Вторчермет — это не добротный пролетарский район типа Уралмаша, отстроенного немцами, а убогая окраина керамического завода, где подъезды усыпаны шприцами, а в 1974 году случился выброс бакоружия, именуемого «сибирской язвой», с семьюдесятью летальными исходами. Беспомощность и кротость на лицах людей там почти, как у нестеровских святых, но они темны, беспросветны и взывают о помощи. Они пережили болезнь, от которой близкие, в основном мужчины, умирали за двадцать часов под растерянными взглядами врачей.
Человек постсоветской формации, он не хотел быть больше, чем поэт. Но и считать себя только поэтом (в романтической традиции) или только сочинителем стихотворных текстов (в угоду постмодернистским нравам) тоже не мог. От рождения не восприимчивый к риторике шестидесятников, Рыжий оказался защищён и от тотального скептицизма, подчинившего многих его ближайших предшественников и ровесников. Он жил и писал всерьёз, «лица не пряча, сердца не тая», противопоставляя всеразъедающей иронии всепроникающую элегичность.
Эта элегичность казалась для его возраста явно преждевременной и потому литературной. Среди авторов, повлиявших на поэтическое самообразование выпускника Горной академии, кто только не назывался: Блок и Есенин, Полонский и Анненский, Ходасевич и Георгий Иванов, Слуцкий и Горбовский. В немногочисленных интервью сам поэт говорил о приязни и к другим авторам из XIX и XX веков. Но позицию и интонацию, своё творческое поведение он не вычитал, а вычувствовал.

* * *
Погадай мне, цыганка, на медный грош,
растолкуй, отчего умру.
Отвечает цыганка, мол, ты умрешь,
не живут такие в миру.
Станет сын чужим и чужой жена, отвернутся друзья-враги.
Что убьет тебя, молодой? Вина.
Но вину свою береги.

Перед кем вина? Перед тем, что жив.
И смеется, глядя в глаза.
И звучит с базара блатной мотив,
проясняются небеса.

* * *
Снег за окном торжественный
и гладкий,
пушистый, тихий.
Поужинав, на лестничной площадке
курили психи.

Стояли и на корточках сидели
без разговора.
Там, за окном, росли большие ели —
деревья бора.

План бегства из больницы при пожаре
и все такое.
…Но мы уже летим в стеклянном шаре.
Прощай, земное!

Всем все равно куда, а мне — подавно,
куда угодно.
Наследственность плюс родовая
травма —
душа свободна.

Так плавно, так спокойно по орбите
плывет больница.
Любимые, вы только посмотрите
на наши лица!

* * *
Отмотай-ка жизнь мою назад
и еще назад:
вот иду я пьяный через сад,
осень, листопад.

Вот иду я: девушка с веслом
слева, а с ядром —
справа, время встало и стоит,
а листва летит.
Все аттракционы на замке, никого вокруг,
только слышен где-то вдалеке репродуктор-друг.
Что поет он, черт его поймет,
что и пел всегда:
что любовь пройдет, и жизнь пройдет,
пролетят года.

Я сюда глубоким стариком
некогда вернусь,
погляжу на небо, а потом
по листве пройдусь.

Что любовь пройдет, и жизнь пройдет,
вяло подпою,
ни о ком не вспомню, старый черт,
бездны на краю.

* * *
В Свердловске живущий,
но русскоязычный поэт,
четвертый день пьющий,
сидит и глядит на рассвет.

Промышленной зоны
красивый и первый певец
сидит на газоне,
традиции новой отец.

Он курит неспешно,
он не говорит ничего
(прижались к коленям его
печально и нежно

козленок с барашком),
и слез его очи полны.
Венок из ромашек,
спортивные, в общем, штаны,

кроссовки и майка —
короче, одет без затей,
чтоб было не жалко
отдать эти вещи в музей.

Следит за погрузкой
песка на раздолбанный «ЗИЛ» —
приемный, но любящий сын
поэзии русской.

* * *
Сколько можно, старик, умиляться
острожной
балалаечной нотой с железнодорожной?
Нагловатая трусость в глазах
татарвы,
многократно все это еще мне
приснится.
Колокольчики чая, лицо проводницы,
недоверчивое к обращенью на «Вы».

Прячет туфли под полку седой
подполковник
да супруге подмигивает —
«уголовник! —
для чего выпускают их из конуры?»
Не дослушаю шепота, выползу
в тамбур.
На леса и поля надвигается траур.
Серебром в небесах расцветают миры.

Сколько жизней пропало с Москвы
до Урала.
Не успею заметить в грязи самосвала,
залюбуюсь красавицей у фонаря
полустанка. Вдали полыхнут
леспромхозы.
И подступят к гортани банальные
слезы,
в утешение новую рифму даря.

Это осень и слякоть. И хочется
плакать,
но уже без желания в теплую мякоть
одеяла уткнуться, без стукнуться лбом.
А идти и идти никуда ниоткуда,
Ожидая то смеха, то гнева, то чуда.
Ну, а как? Ты не мальчик! Да я не о том:

спит штабной подполковник на новой
шинели.
Прихватить, что ли, туфли его, в самом
деле?
Да в ларек за «поллитру» толкнуть.
Да пойти
и пойти по дороге своей темно-синей
под звездами серебряными, по России,
документ о прописке сжимая в горсти.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments