annakora (annakora) wrote in chtoby_pomnili,
annakora
annakora
chtoby_pomnili

Categories:

Евгений Львович Шварц (1896 - 1958)

Двадцатый век закончился. А мы, кажется, ухитрились этого не заметить. Повседневная рутина? Глобальные потрясения, которых было слишком много?… Впрочем, мало ли уважительных причин придумают для себя лень, скука, безразличие, чтобы не заметить чудо! Обыкновенное чудо...

Двадцатый век закончился, запестрев напоследок непривычными, трёхзначными юбилейными датами в календаре. Большинство писателей, книгами которых зачитывалось не одно поколение, родились в конце девятнадцатого. Как, например, Евгений Львович Шварц, сказочник Шварц, изъяснявшийся на эзоповом языке, каким-то непостижимым образом непонятном ханже, чиновнику, самодуру, но понятном человеку думающему и чувствующему. Пьесы Шварца никогда не переставали идти на сцене (за исключением, пожалуй, “страшного”, запрещённого “Дракона”), а фильмы по его сценариям знают и бабушки, и внуки, реплики из этих фильмов давно вошли в фольклор, стали пословицами, что. наверное, является самой высшей наградой для автора.

По сути, все повести, сказки, пьесы и сценарии Евгения Шварца — об одном и том же: о стереотипе внешнего успеха, о рамках внешнего поведения, которые делают из человека раба. “Так модно”, “так положено”, “так принято”... Опутанный этой паутиной, человек незаметно для себя перестаёт быть личностью, становится способным на любую подлость “винтиком” в чужой игре. Вот обласканная высшими чиновниками сказочной страны актриса Юлия из “Тени”: “ Я устроила свою жизнь так легко, так изящно, а теперь вдруг — почти страдаю. Страдать — это ведь не принято! (громко хохочет)”. Власть внешнего: положение в обществе, деньги, престиж, идеология, мода, страх оказаться не как все, — затмила для этой несчастной женщины всё. Вот добрейший безобидный обыватель Шарлемань из “Дракона”, старательно повторяющий чужой “урок”: “ Я, правда, в жизни своей не видал ни одного цыгана, но я ещё в школе проходил, что это люди страшные!..” Он покорно приносит в жертву дракону любимую дочь — потому что так надо, так принято... Вот самый богатый делец (“Тень”), который, узнав о том, что его хотят отравить, скупил все яды в стране. Когда же ему за яды дали необыкновенно высокую цену, он поступил, по мнению рассказывающего эту историю мажордома, вполне естественно: продал их. Вся его семья скончалась в ужасных мучениях, и сам он с тех пор еле жив, но заработал на этом чистых двести процентов! Учёный, единственный живой человек в мире теней, коим является сказочная страна, беседует с Принцессой и слышит от неё: “все люди — лжецы”, “все люди — негодяи”, “вы так ловко притворяетесь внимательным и добрым...” Учёный в шоке: “Так говорят те, кто выбрал себе самую ужасную дорогу в жизни!”..
“Я никому и ничему не верю”, “я всё понимаю”, “мне всё безразлично” — твердит Принцесса чужие, бесцветные, стёртые слова. “Не верить никому — ведь это смерть!” - горячится Учёный, — ”Всё понимать — это тоже смерть! Всё безразлично — да ведь это хуже смерти!” Но разговор идёт на разных языках. Тому, кто погряз в трясине стереотипов, очень трудно смотреть на мир чистыми глазами. “Ах дорогая, а кто хорош? Весь мир таков, что стесняться нечего!” — восклицает министр-администратор из “Обыкновенного чуда” в ответ на упрёк в негодяйстве. Его близнец — журналист из “Тени”, который настолько бесстыден, что пощёчину именует просто — “шлепок”. Как говорить с такими людьми о высокой любви, добрых чувствах, бескорыстии? Это вызывает у них лишь злобу.
Ценности внешние, стереотипы, затмевают подлинные ценности. Такая подмена — не редкость. “Дракон вывихнул вашу душу, отравил кровь и затуманил зрение”, — говорит Ланцелот. А разве редко мы встречаем в жизни людей с вывихнутой душой, отравленной кровью и затуманенным зрением? Разве не их “никому не верю”, “всё понимаю” и “всё безразлично” — пособники творящегося в мире зла, три головы дракона? А всё это потому, что, как ни парадоксально, с драконом (с драконом на троне или хотя бы с драконом в душе) жить легче, чем жить своим умом и по своей совести. Дракон — несвобода, прежде всего — несвобода внутренняя. Конкретные идеологии, государственные устройства, исторические условия не имеют значения. Всегда, везде, во все времена современен такой диалог: 

Генрих: — Я лично ни в чём не виноват. Меня так учили.
Ланцелот: — Всех учили. Но зачем ты оказался первым учеником, скотина такая? 

Сценарии, пьесы, сказки Шварца не стареют, они постоянно наполняются новым содержанием и остаются актуальными, как актуально всегда всё настоящее. Более того, построив сказочные замки и населив их добрыми и злыми королями, умными и не очень принцессами, благородными рыцарями и кровожадными тиранами, писатель словно предвосхитил сегодняшнее увлечение “фэнтези” — жанром, “обёртывающим” вечные нравственные и философские истины в фантики захватывающих сказочных приключений. Для “обёртки” Шварц щедро использовал чужие сюжеты. “Голый король” состоит из тесно переплетённых сюжетов нескольких андерсеновских сказок. Андерсену посвящена и “Тень”, и “Снежная королева”, которую мы знаем, как это ни странно, лучше андерсеновской (возможно, благодаря популярному кинофильму). Пьеса “Два клёна” вышита по канве излюбленных мотивов русского фольклора. А в киносказке “Золушка” от хрестоматийной, записанной и Шарлем Перро, и братьями Гримм мрачноватой истории только и осталось, наверное, что название. Даже “авторские” вещи, такие, как “Обыкновенное чудо” и “Дракон”, пронизаны духом, атмосферой, реалиями русских и европейских сказок и легенд. Образованность автора? Память собственного детства, прочитанных сказок? Или волшебная страна — действительно одна на всех, и великие сказочники всех времён рассказывали нам подлинные истории?
В поисках ответа заглянем в детство Шварца. Это совсем несложно. Евгений Львович с 1926 года вёл дневник. Тридцать семь счетоводных книг хранятся в ЦГАЛИ. Дневники писателя имеют не совсем обычную форму. В них два слоя: наряду с записями о каждодневных событиях — воспоминания, по сути - автобиографическая повесть. Шварц называл эти записи “ме” — это словечко, по некоторым данным, придумал Л.Пантелеев. Последняя запись сделана 4 января 1958 года, за 11 дней до смерти Шварца.
Детство Шварца прошло в Майкопе, куда отец пятилетнего Жени, врач Лев Борисович Шварц, приехал работать. Писатель называет этот город “родиной своей души”. Здесь он научился читать и писать, увидел первые спектакли театра, наслаждался цирком и первыми сеансами синематографа. Здесь он учился в реальном училище ( с 1905 по 1913 год), где попробовал выступать на сцене с мелодекламацией. Здесь в глубокой тайне даже от самых близких людей были написаны первые стихи, придуманы первые сказки. “Всё, что было потом, развивало или приглушало то, что во мне зародилось в эти майкопские годы,” — написал он впоследствии.
Вот описание игры в одиночестве: “Я играю. Вожу жителей города на санях, но эта ровная площадь между картонными домами, освещённая лампой, навесы, поддерживаемые кеглями, вызывают у меня мечты сильные, но трудноопределимые. Не то мне хочется стать маленьким, как заводной мороженщик, и ходить тут по площади, покрытой скатертью, не то — чтобы этот игрушечный город стал настоящим и я жил бы в нём. Знаю только, что играть, как я играю, мне мало”. А вот ещё об игре: “У девочек в комнате стояла этажерка, каждый этаж которой был превращён в комнату — там жили куклы. Я обожал играть в куклы, но всячески скрывал эту постыдную для мальчика страсть. И вот я вертелся вокруг этажерки и ждал нетерпеливо, когда девочек позовут завтракать или обедать. И когда желанный миг наступал, то бросался к этажерке и принимался играть — наскоро, вздрагивая и оглядываясь при каждом шорохе”.
Взрослые всегда хотят, чтобы дети играли так, как им хочется. Маленький Женя рос послушным мальчиком и больше всего боялся огорчить старших. Ему до замирания сердца нравился занавес в театре Пушкинского дома, представлявший собой копию картины Айвазовского. Но взрослые не одобряли этот занавес, и это мешало мальчику восхищаться им так, как жаждала его душа. Увидев на улице шествие приехавшего в город цирка, будущий сказочник полон восторга. “Взглядываю на маму — и вижу, что ей не нравится цирк, амазонки, клоуны, что она глядит на них невесело, осуждая. И сразу праздничное шествие тускнеет для меня, будто солнце скрылось за облаком”.
Именно поэтому свои любимые игры и весь свой сложный внутренний мир мальчик скрывал ото всех. “Я был несдержан, нетерпелив, обидчив, легко плакал, лез в драку, был говорлив. Но самое главное скрывалось за такой стеной, которую я только теперь учусь разрушать. Казалось, что я весь был на ладони. Да и в самом деле, я высказывал и выбалтывал всё. что мог. Но была граница, за которую переступать я не умел. Я успел отдалиться от мамы, которой недавно ещё рассказывал всё, но никто не занял её места. Причём скрывал я самые разнообразные чувства и мечты, иногда неизвестно по каким причинам. Скрывал я и коня, и маленьких человечков, о которых не рассказывал никому и не написал ни строчки до настоящей минуты”. Прочтите воспоминания о детстве хоть сколько-нибудь известных людей — у каждого вы найдёте такого “коня” и таких “человечков”. Приверженность стереотипам часто именует себя нормальностью. На самом деле для человека нормально именно быть собой, и Шварц почувствовал это очень рано. “На 1903 год мне выписали журнал “Светлячок”. Он меня не слишком обрадовал. Был он тоненький. От номера до номера проходило невыносимо много времени, неделя в те времена казалась бесконечной. А кроме всего, я жил сложно, а журнал был прост”.
Первые книги: “Сильное впечатление произвели обручи, которыми сковал свою грудь верный слуга принца, превращённого в лягушку, боясь, что иначе сердце его разорвётся с горя. Это было второе сильное поэтическое впечатление в моей жизни. Первое — слово “приплынь” в сказке об Ивасеньке. И надо сказать, что оба эти впечатления оказались стойкими”. И далее: “В мою жизнь вошла на долгое время, месяца на три-четыре, как я теперь соображаю, книга “Принц и нищий”. Сначала она была прочитана мне, а потом и прочтена мною — сначала по кусочкам, затем вся целиком, много раз подряд. Сатирическая сторона романа мною не была понята. Дворцовый этикет очаровал меня. Одно кресло наше, обитое красным бархатом, казалось мне похожим на трон. Я сидел на нём, подогнув ногу, как Эдуард VI на картинке... Среди интересов, которыми я жил, чтение заняло уже некоторое место”.
А вот — музыка. “К музыке девочки относились не просто, она их трогала глубоко. Играть на рояле — это было совсем не то, что готовить другие уроки. Они договорились со своей учительницей, что будут проходить с ней разные вещи, и это свято соблюдалось. Варю нельзя было попросить сыграть Четырнадцатую сонату Бетховена, а Наташу — Седьмую. “Гриллен” Шумана играла Лёля. Также делились и шопеновские вальсы. Впервые я полюбил “Жаворонка” Глинки в Лёлином исполнении. Потом шопеновский вальс, кажется, “ор. 59”. Потом “Венецианского гондольера” Мендельсона. Потом “Времена года” Чайковского. Патетическкую сонату, кажется, играла Варя — и я вдруг понял её. От детства до юности почти каждый день слушал я Бетховена, Шумана, Шопена, реже — Моцарта. Глинку и Чайковского больше пели, чем играли. Потом равное с ними место занял Бах. И есть некоторые пьесы этих композиторов, которые разом переносят меня в Майкоп, особенно, если их играют дети.”
Любительский театр, где играла городская интеллигенция, в том числе отец Шварца, и синематограф, как тогда называли кино... Так из “кирпичиков” складывался внутренний мир одарённого мальчика, ставшего сказочником — это самая мудрая профессия в мире, ведь сказка, притча — самая высокая мера обобщения, и именно поэтому она никогда не устаревает!
“Ланцелот: — Я люблю всех вас, друзья мои! Иначе чего бы ради я стал возиться с вами. А если уж люблю, то всё будет прелестно. И все мы после долгих забот и мучений будем счастливы, очень счастливы наконец!”
Сказочник любит нас. Иначе чего бы ради он стал возиться с нашими душами, сдирая с них коросту стереотипов? Это совсем не легко и даже больно. Наверное, поэтому над сказками Евгения Шварца мы иногда плачем. И упаси нас Бог когда-нибудь устыдиться этих слёз только потому, что “страдать не принято” ! 

P.S. Это моя собственная статья, опубликованная в газете "Радость" в 1996 году (внесены некоторые изменения).
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 17 comments