Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Categories:

ЗАМЯТИН Евгений Иванович (часть 6)


Замятин 3

 

Положение  Замятина  в  Советском  Союзе становилось все тягостнее, все трагичнее.  Печатанье его  произведений было прекращено. Пьеса "Блоха" была снята  с репертуара. Новая пьеса Замятина, над которой он работал около трех лет, "Атилла", была  запрещена к постановке. РАПП, то есть – Российская Ассоциация Пролетарских   Писателей, потребовала и, конечно, добилась исключения Замятина из состава  правления  Союза Писателей. "Литературная газета", в свою очередь, написала, что книгоиздательства следует сохранять, "но не для Замятиных",  и  т.д.  Замятину пришлось заняться исключительно переводами. Судьба Бориса Пастернака, судьба Анны  Ахматовой  и  многих других.  Переводы  Замятина  с  английского  языка  были,  кстати  сказать, исключительно  высокого  качества. Но Замятин, в конце концов, не вытерпел и написал, в июне 1931  г., личное письмо Иосифу Сталину с просьбой выдать разрешение  на  выезд  за  границу.  В  этом письме, обращаясь к Сталину, он говорил:

 

"Приговоренный  к  высшей  мере  наказания  - автор настоящего письма - обращается  к  Вам  с  просьбой о замене этой меры другою... Для меня, как писателя,  именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество  немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году все усиливающейся травли... Основной причиной моей  просьбы  о разрешении мне выехать вместе с женой за границу – является безвыходное положение  мое, как писателя, здесь, смертный  приговор, вынесенный  мне,  как  писателю, здесь". Полностью это письмо опубликовано в замятинском сборнике "Лица" (изд. Чехова, Нью-Йорк, 1955).

 

Поддержанное Максимом  Горьким  разрешение  на  выезд  было Замятиным, наконец,  получено,  и,  в  ноябре  1931  года, он с женой приехал в Берлин. Пробыв  там  неделю,  Замятины  перебрались  в  Прагу. Затем - снова Берлин, после  чего,  в  феврале  1932  года, они оказались  во  Франции.  Людмила Николаевна  задержалась  на юге, а Замятин вскоре прибыл в Париж и поселился на  некоторое  время  в  моей  второй  квартирке  на  улице  Дюрантон. Через несколько  дней  приехала в Париж и Людмила Николаевна, и наши общие встречи стали не менее частыми, чем в Советском Союзе.

 

Людмила Николаевна оставалась по-прежнему скромной, жизнерадостной и гостеприимной.  Как  и раньше, она любила говорить о творчестве Замятина, но лишь  в  его  отсутствие,  боясь,  что  иначе  он снова "заболтает", как она выражалась, об их "мифическом сотрудничестве".

 

Квартирка была, к сожалению, очень маленькая, но книги стали угрожающе накапливаться.

 

-  Всего полторы комнатки, - улыбалась Людмила Николаевна, - а книг уже - на целую публичную библиотеку!

 

 Несмотря на это, порядок в квартирке царил образцовый.

 

Замятин - все тот же. Та же нестираемая саркастическая улыбка, тот же прирожденный  оптимизм, пронизанный  иронией. Роман "Мы" вышел, к тому времени, и на  французском  языке  ("Nous  autres", изд. Галлимар, Париж, 1929), но был  встречен  довольно  холодно  и понят  исключительно как политический  памфлет, пасквиль на режим, тогда еще не волновавший читателей свободных стран. В широкие читательские  массы замятинский роман поэтому тогда  еще  не  проник. Замятин,  тем  не  менее,  работал,  как всегда, не покладая  рук. Не увидевшую сцены пьесу "Аттила" он переделывал в роман "Бич Божий",  изданный в Париже на русском языке "Домом Книги", уже после смерти Замятина.  Замятин писал  также во французских журналах статьи, посвященные трудностям  русской  литературы  в  Советском  Союзе.  Он уделял также время переводам   своих  произведений  на  французский  язык,  из которых  многие появились  во  французской  прессе. Писал и о театре. Хлопотал о постановке "Блохи" и даже написал два замечательных кинематографических сценария: "На дне", по пьесе М. Горького, и "Анну Каренину", по роману Льва Толстого...

 

Для меня оптимизм (несмотря на разочарование Замятина в коммунистической   революции)  был одной из  наиболее характерных  черт писателя,  уводившей его  иногда  от реального  понимания  происходивших событий. В 1936 году, через несколько дней после смерти Максима Горького, французские литераторы устроили в  Париже  вечер его памяти, под председательством Анатоля де Монзи, возглавлявшего тогда Комитет Опубликования Французской Энциклопедии. Из русских выступали двое: Замятин и я (оба, конечно, на французском языке).

    

Говоря  о  частых встречах Горького со Сталиным, Замятин, между прочим, произнес:

 

  думаю, что не ошибусь, если скажу, что исправление многих перегибов в  политике   советского правительства и постепенное смягчение режима диктатуры - было результатом этих дружеских бесед. Эта роль Горького будет оценена только когда-нибудь впоследствии".

    

Возможно, что получение  разрешения на  выезд  за границу показалось Замятину  одним  из признаков "смягчения режима", несмотря на то, что именно 1936 год уже ознаменовался кровавыми сталинскими "процессами", "чистками" и массовым истреблением населения, достигшими своей кульминации в 1937 году.

    

Любовь  к  творчеству  Горького и личная дружба с ним побудили Замятина перенести  на  французский экран какое-либо произведение Горького. После долгих  колебаний  Замятин остановил  свой  выбор на пьесе "На дне". Задача была  нелегкая,  так  как  атмосфера русского "дна" была чужда  широкому французскому   кинематографическому зрителю. Замятин решил ее "офранцузить", пересадить на французскую  почву. Но  самая  мысль сблизиться с кинематографической продукцией была, в известной степени, навеяна Замятину также и практическими соображениями Уже в первые месяцы своего пребывания в  Париже  Замятин  понял, что  жизнь  за  границей  для русского писателя, оторванного от своей страны, чрезвычайно трудна. Кинематограф показался ему наиболее доступным способом зарабатывать на жизнь.

 

Прожив несколько недель  в  моей квартирке, Замятины уехали на юг, на Ривьеру.

    

Речь, произнесенная Замятиным на вечере, посвященном памяти Горького, заканчивалась следующими словами:

 

"За  месяц-полтора до его  смерти  одна  кинематографическая  фирма в Париже  решила  сделать  по моему сценарию фильм из известной пьесы Горького "На  дне".  Горький  был  извещен об этом, от него был получен ответ, что он удовлетворен  моим  участием  в  работе,  что  он  хотел  бы  ознакомиться с адаптацией  пьесы,  что  он  ждет манускрипт. Манускрипт для отсылки был уже приготовлен, но отправить его не пришлось: адресат выбыл - с земли".

 

В Париж Борис Пастернак, и втроем мы катались по  городу  в моей машине. Я спросил однажды, куда Пастернак хотел бы еще съездить? Он ответил:

    

     - В предместье St-Denis, к гробницам королей.

     - Весьма своевременно, - сказал Замятин.

     И мы поехали в St-Denis...

 

Тридцатые  годы  были временем очень частых наездов русских писателей в Париж:  Замятин,  приехавший с разрешения Сталина и потому не считавший себя эмигрантом;   Пастернак,  Федин, Пильняк,  Бабель, Эренбург,  Безыменский, Слонимский,  Мариетта  Шагинян, Никулин, Алексей Толстой, Киршон, Всеволод Иванов... Приезжая  в Париж, они постоянно и весьма дружески встречались с писателями-эмигрантами,  несмотря  на  политические  разногласия. Случались, конечно,  и  небольшие недоразумения. Так,  я помню, в моей квартире Федин упрекнул  меня в том, что я не предупредил его о приходе Осоргина, встреча с которым  казалась  ему  неуместной.  Но это был редчайший случай, и в тот же вечер они мирно беседовали друг с другом, сидя рядом на диване.     

С женой, Ривьера.

    

Теперь - некоторые выписки из моего дневника того времени:

    

     "17 августа 1935 г.

 

Ездил  с  Замятиным  в  Бельвю  к  доктору  Рубакину, в его "образцовую школу".  Метро  переполнено  толпой,  не  перестающей  меня  поражать  своей потливостью,   семейственностью   и   упорством,  с  которым  люди  решаются потратить  около  двух  часов  на  скучнейшее  путешествие под землей, чтобы провести  два  часа  на  травке,  закиданной  клочками  просаленной  бумаги, окурками и яичной скорлупой.

 

В  саду образцовой школы (сад огромный, великолепный, холмистый) велась за  чаем  беседа о новых методах образования и воспитания детей. Рубакины - завидные  энтузиасты  своего  дела, но, к сожалению, пользование их школой доступно  лишь  очень  состоятельным  людям: плата  за нравоучение - 6т 500 франков в месяц с ребенка. Как всегда - все хорошее стоит дорого.

 

Дочь  Рубакина,  кустодиевская  барышня,  не  знает ни слова по-русски. Рубакин   показывал  свою  книгу,  написанную  по-французски:  "Человеческое неравенство  перед болезнью и смертью" - труд из области социальной гигиены, основанный  на  данных  международной  статистики.  Содержание исчерпывается заглавием.

 

К вечеру  читали в парке последние номера  советского  журнала "Творчество",  только  что  пришедшие  из  Москвы.  Безграмотность советских художников  и художественных критиков непонятным образом возрастает с каждым годом. Довольно крепко упомянув "мамашу", Замятин прибавил:

 

- Возврат от трактора к сохе, от аэроплана - к телеге".

    

     "6 октября 1936 г.

 

Чудный осенний вечер. Осенние скрипки. Но денег у меня по-прежнему нет ни  копейки. Телефон не работает уже свыше трех месяцев. Утром купил на два франка  и  пять сантимов  хлеба, сахара  и  яиц. Жизнь дешева и прекрасна: грошовая опера, "Opera de quat"sous". Тинок бодрится".

    

    

     "7 октября 1936 г.

 

Утром был разбужен... телефонным звонком: со станции сообщили, что моя линия  восстановлена. Происшествие  непонятное, так как денег я не вносил. Остаются два  предположения: либо  свет  не без добрых людей, либо в жизни бывают  чудеса.  Хорошо  бы  верить  и  в то и в другое. Около полудня – еще звонок. Голос Замятина:

 

     - Уже восстановили?

     - Восстановили.

     - Ну так пойдем, на радостях, пожрать креветок и мулей.

     - Пойдем.

 

И мы встретились в маленьком ресторанчике на бульваре Эксельманс, где изумительно вкусно готовились всяческие ракушки".    

    

Во  все  годы,  что я знал Замятина, он был всегда окружен книгами, жил книгами.  Книги,  книги,  постоянно  - книги. Книги были для Замятина своего рода культом.

 

В 1928-м году он писал:

 

"Когда мои  дети выходят  на улицу дурно одетыми - мне за них обидно; когда  мальчишки  швыряют в них  каменьями  из-за утла - мне больно; когда лекарь  подходит  к  ним  с щипцами или ножом - мне кажется, лучше бы резали меня самого.

 

Мои дети - мои книги; других у меня нет".

 

В  начале  1937  года здоровье Замятина сильно пошатнулось. В последний раз  я был у него за несколько дней до его смерти. Замятин принял меня, лежа на диване, и конечно, с улыбкой на усталом лице.

В своем кабинете в Ленинграде.

 

Замятин скончался 10  марта 1937 года. В день похорон я поднялся на этаж  замятинской  квартиры в доме Љ 14, на улице Раффэ, но войти в квартиру у меня не хватило мужества. Я остался на площадке лестницы перед открытой дверью. Через  несколько  минут из квартиры вышел заплаканный Мстислав Добужинский и  прислонился к стене рядом со мной. Он сказал мне, что лицо Замятина  сохраняло  улыбку. Еще минут через пять на лестницу вынесли гроб. Лестница  в  доме  была  крутая,  вьющаяся  и  слишком  узкая, так что гроб пришлось спускать по ней в вертикальном положении. Присутствовало много провожающих, но мне было так тяжело, что я не запомнил ни лиц, ни имен.

 

Погребение состоялось на кладбище в Тие (предместье Парижа).     

    

"Советская  Энциклопедия" (1935)  -  о  Замятине:  "Замятин  (1884) печатается  с  1908 г. В дореволюционных произведениях ("Уездное", 1911; "На куличках", 1914)  3.  выступал  изобразителем тупости, ограниченности и жестокости захолустного мещанства  и  провинциального офицерства. В своем пореволюционном творчестве 3. продолжает  давать ту же консервативную провинциальную  обывательщину,  которая, по его мнению, осталась характерной и для Сов. России. Буржуазный писатель, 3. в своих произведениях (особенно в "Пещере" и "Нечестивых рассказах") рисует картину, совершенно искажающую советскую  действительность.  В  опубликованном за  границей романе "Мы" 3. злобно клевещет на советскую страну".

 

Точка. В последующих изданиях "Советской Энциклопедии" имя Замятина не упоминается.     

    

По счастью, Людмила Николаевна отличалась редкой бережливостью ко всему   литературному  наследству Замятина  и  тщательно  охраняла  все  им написанное   -   до кратчайших   заметок,  записных  книжек,  всевозможных черновиков  и  писем. И  это  не только  береглось, но, одновременно,  и распределялось  по  хронологическим и  иным признакам, с точными указаниями дат и другими пояснительными примечаниями. Замятинские архивы уцелели.

 

После смерти Евгения Ивановича, Людмила Николаевна, несмотря на тяжесть  наступившего  одиночества,  отдала все свое время и свои силы на поиски  возможностей  спасти  произведения  Замятина от забвения. Уже в 1938 году  вышел в свет,  на  русском  языке, роман "Бич Божий", в издательстве "Дома Книги", в Париже. Но шли годы страшной эпохи, надвигалась мировая война,  разразившаяся  через  несколько месяцев, и издательская деятельность почти  совершенно  прекратилась во всех странах. Только в 1952 году, то есть -  спустя  32  года  после его написания, роман "Мы" впервые вышел, наконец, полностью на русском языке, но, конечно, не в Советском Союзе, а в Соединенных  Штатах Америки, в нью-йоркском русском  издательстве  имени Чехова.  Там же, в 1955 году, появилась книга статей Замятина "Лица". В 1958 году "Мы"  появились на немецком языке ("Wir", изд. Kieepenheuer u. Witch, Кёльн-Берлин).  Вслед  за  тем, в 1959 году, этот роман вышел по-итальянски ("Noi", изд. Minerva  Italica, Бергамо-Милан), по-фински ("Me", изд. K. J. Gummerus  Osakeyhtio  Jyvaskyla), по-шведски  ("Vi",  изд.  Albert Bonniers Forlag, Стокгольм),  по-норвежски ("Vi", изд.  Tiden Norik Forlag, Осло), по-датски  ("Vi",  изд. C. A. Rotsels Forlag), и -  во  второй  раз  - по-английски ("We", изд. E. P. Dutton and Company, New York). Кроме того, "Мы" были напечатаны в "Антологии Русской Литературы" советского периода (изд. Random House, New York, 1960). Наконец, в 1963 году, вышел в свет, на русском языке, том повестей и рассказов Замятина (изд. ЦОПЭ, Мюнхен)...

 

Всем этим русская литература обязана Людмиле Николаевне.

 

В  1965  году,  исполнив  долг,  Людмила  Николаевна вернулась к своему мужу, и ее гроб укрылся в могиле Евгения Замятина, в Тие.

 

1923 год, картина Кустодиева

 

20 января 1884 года — 10 марта 1937 года

Tags: писатели
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments