le_polyakova (le_polyakova) wrote in chtoby_pomnili,
le_polyakova
le_polyakova
chtoby_pomnili

Categories:

Говард Филлипс Лавкрафт о себе



Лавкрафт — человек, населивший мировую литературу несметным множеством невообразимо ужасных созданий; писатель, стилю которого нет равных; автор, чьей творческой плодовитости может позавидовать любой; ученый, чье стремление к знаниям непостижимо для обыкновенного человека; журналист, который не только мечтал о написании собственных книг, но и писал их; гений, познавший роскошь и нищету жизни; человек, победивший Время, способный восхищать и вселять страх в своего читателя спустя столько лет после своей смерти...

Книги Лавкрафта можно найти в любой книжкой лавке, но вот об их авторе известно не так много. Он вел почти что отшельнический образ жизни, был угрюмым, неразговорчивым и болезненным, его творчество не было востребованным, он не давал никаких интервью по причине того, что общественность не интересовалась им, а если его имя и появлялась в газетах, то лишь к качестве подписи к многочисленным статьям, автором которых он выступал. Своими друзьями он считал писателей, чьими книгами зачитывался с раннего детства, а позже приобрел многочисленных друзей по переписке (с некоторыми из них он никогда не встречался). Считается, что именно эта привычная ему манера общения — посредством писем — отразилась на его авторском стиле. Если полистать наугад любую из книг Лавкрафта, то можно заметить, что диалоги он использует крайне редко. А когда использует, то они столь тяжеловесны, объемны и последовательны, что никоим образом не напоминают живую человеческую речь (об этом также красноречиво упоминает Стивен Кинг в своей книге "Как писать книги").

Как бы там ни было, то немногое, что нам известно о Лавкрафте, сохранилось в его письмах, адресованных друзьям. Выдержки из них любовно собраны в книге С. Т. Джоши «H.P. Lovecraft: A Life». Каким был этот мрачный гений мы, конечно, никогда не узнаем. Но кое-что он расскажет о себе сам.


Мои первые воспоминания — о лете 1892 года, незадолго до моего второго дня рождения. Мы тогда отдыхали в Дадли, и мне памятен дом с жутким баком для воды на чердаке и мои лошадки-качалки наверху лестницы. Еще я помню дощатые дорожки, проложенные, чтобы облегчить ходьбу в дождливую погоду, и лесистую лощину, и мальчика с маленьким ружьем, который позволил мне спустить курок, пока мать держала меня на руках.

Я вижу себя ребенком двух лет на железнодорожном мосту в Оберндейле, который глядит вдаль и вниз на деловую часть города и испытывает чувство неотвратимого приближения некого чуда, которое я не мог ни описать, ни полностью постичь — и впредь не было и часа в моей жизни, когда бы схожие чувства отсутствовали.


Г. Ф. Лавкрафт в возрасте 2 лет

В возрасте двух лет я бегло говорил, был знаком с алфавитом по кубикам и книжкам с картинками, и совершенно помешан на стихах! Читать я не умел, но любой несложный стишок повторял без запинки.

Я едва помню своего отца — безукоризненную фигуру в черном пиджаке, жилете и серых брюках в полоску. У меня была детская привычка шлепаться к нему на колени и восклицать: «Папа, ты выглядишь совсем молодым!» Не знаю, где я подцепил эту фразу, но я был тщеславен, неловок и склонен повторять то, что явно угождало взрослым.


Маленький Говард с родителями: Сюзан и Винфилдом, 1892 г.

Когда мне было три года, я ощутил странную магию и очарование (нелишенные смутного беспокойства и, возможно, легкой примеси страха) старинных домов на освященном веками холме Провиденса... с их веерными окнами над дверными проемами, перилами лестничных пролетов и тротуарами, мощенными кирпичом...

Когда я увидел газеты, несущие жирно выделенную строку — ЧЕТВЕРГ, 1 ЯНВАРЯ, 1895 — я был поражен. 1895!!! Для меня цифра 1984 олицетворяла вечность — вечность настоящего, отличного от таких вещей как 1066 или 1492, или 1642, или 1776 — и идея лично пережить эту вечность поразила меня до мозга костей... Я никогда не забуду чувство, что вызвала во мне идея движения сквозь время (если вперед, почему бы и не назад?), которое подарила мне газетная дата 1895.

Я научился читать в возрасте четырех лет. Одной из первых прочитанных мною книг стали сказки братьев Гримм. Волшебные сказки воистину были моим характерным рационом, и я по большей части жил в средневековом мире фантазий. А через год я открыл для себя арабские сказки и страстно возжелал стать арабом. Сколько же воображаемых арабов породили «Арабские ночи»! Уж мне ли не знать, ведь с пяти лет я был одним из них! Тогда я еще не наткнулся на греко-римские мифы, но нашел в «Арабских ночах» Лэнга врата к блистающим видениям свободы и чудес. Тогда-то я и придумал себе имя Абдул Альхазред (одному Аллаху известно, где я его выкопал!), и заставлял мать водить меня по всем лавкам ориентальных безделушек и устроить в моей комнате арабский уголок. В те дни я часто надевал тюрбан, рисовал себе бороду горелой пробкой и называл себя именем Абдул Альхазред, которое впоследствии использовал (в память о былых днях), как имя гипотетического автора гипотетического «Некрономикона»! Название «Некрономикон» пришло ко мне во сне.

Когда мне было шесть лет, меня отвезли погостить в ту часть западного Род-Айленда, откуда вел начало род моей матери; и здесь мы повстречали престарелую даму — миссис Вуд, дочь мятежного офицера в том прискорбном бунте против законной власти Его Величества, — которая с надлежащей гордостью праздновала свой сотый день рождения. Миссис Вуд родилась в 1796 году и могла ходить и говорить, когда Вашингтон испустил последний вздох. И вот, в 1896 году, я беседовал с ней — с человеком, который общался с людьми в париках и треуголках и учился по учебникам с длинным s! Как не юн я был, мысль об этом одарила меня потрясающим ощущением космической победы над Временем...

Смерть моей бабушки погрузила остальных домочадцев в уныние, которое так никогда полностью и не рассеялось. Черные наряды моей матери и тетушек до того пугали и отвращали меня, что я спасался, украдкой пришпиливая к их юбкам кусочки яркой ткани или бумаги. Им приходилось тщательно оглядывать свою одежду, прежде чем принимать посетителей или выходить на улицу. И вот тогда-то мое прежнее веселое настроение приняло мрачный оттенок. Я начал видеть кошмары самого омерзительного свойства, полные тварей, которых я прозвал «полуночниками». Я привык зарисовывать их по пробуждении. В снах они обычно мчали меня на головокружительной скорости сквозь пространство, все время встряхивая и подталкивая своими мерзкими трезубцами. Прошло много времени с тех пор, как я видел «полуночников», но и по сей день, когда я в полусне и смутно дрейфую по морю воспоминаний детства, меня охватывает страх... и я инстинктивно пытаюсь не уснуть. Такова была моя личная молитва тогда, в 1896, — каждую ночь — не спать и отогнать полуночников!

Дома все книжные шкафы в библиотеке, гостиных, столовой были набиты обычным викторианским хламом, а большая часть старичков в коричневой коже была изгнана в безоконную комнатку на третьем этаже, где имелись полки. Но что делал я? Я поднимался со свечами и керосиновой лампой в ту мрачную и затемненную надземную крипту, оставляя за собой залитые солнцем нижние этажи 19-го века, и пробирался сквозь десятилетия назад, в конец 17-го, 18-ое и начало 19-го столетий с помощью бессчетных ветхих и разваливающихся томов всех размеров и видов — Спектатора, Тэтлера, Гардиана, Айдлера, Рамблера, Драйдена, Поупа, Томсона, Янга, Тикелла, Гесиода Кука, Овидия разных переводов, Горация, Федра Френсиса и многих других писателей, ставших моими друзьями.

Примерно в пять лет мне объяснили, что Санта-Клауса не существует, и я немедленно задался вопросом: «Значит, Бог тоже выдуманный?». Вскоре после того меня отправили в воскресную школу при Первой Баптистской церкви, но здесь я заделался таким злостным иконоборцем, что мне разрешили не ходить на занятия. Моя растущая преданность Риму вызвала некоторые конфликты с учителями. Когда Рим подавали при мне с невыгодного ракурса — воскресно-школьные ужасы о Нероне и гонениях на христиан — я не испытывал ни капли согласия с учителями. Я чувствовал, что один добрый римский язычник стоит шести дюжин пресмыкающихся ничтожных отбросов общества, ударившихся в фанатичную иноземную веру, и открыто сожалел, что это сирийское суеверие не было сокрушено. Когда дошло до репрессий Марка Аврелия и Диоклетиана, я полностью симпатизировал правительству и ни на йоту — христианскому стаду. Попытки заставить меня отождествиться с этим сбродом, казались моему разуму смехотворно нелепыми.

А затем я открыл для себя Эдгара Аллана По! То была моя погибель, и в возрасте восьми лет я узрел, как голубые небеса Аргоса и Сицилии померкли от миазматических испарений могил.


Г. Ф. Лавкрафт в возрасте 9-10 лет

До чего хорошо я помню свои распри с воскресно-школьными учителями в последний период своего принудительного обучения! Мои 12 лет, — и безнадежность этого учреждения. Ни один ответ моих набожных наставников не удовлетворял меня, а мои требования, чтобы они прекратили все принимать на веру, серьезно огорчали их. Связное мышление было чем-то новым в их мирке семитской мифологии. В конце концов, я увидел, что они безнадежно привязаны к голословным догматам и традициям, и прекратил принимать их всерьез. Воскресная школа сделалась для меня просто местом, где можно было безобидно развлекаться и подтрунивать над набожными ретроградами. Моя мать это заметила и перестала принуждать меня ходить туда.

Мой друг Честер Пирс Манро и я гордо претендовали на совместное звание наихудших мальчишек в школе Слейтер-авеню. Мы были не активно разрушительны, но просто аморальны в заносчивой и сардоничной манере — протест индивидуальности против капризной, деспотичной и непомерно придирчивой власти.

Что до «Шерлока Холмса» — я был от него без ума! Я прочел все опубликованные рассказы о Шерлоке Холмсе и в 13 лет даже организовал детективное агентство, дерзко присвоив себе гордый псевдоним Ш.Х. Что за чудесной штукой было это Д.А.П. (Детективное агентство Провиденса), чьим членам было от 9 до 14 лет, — сколько убийств и грабежей мы раскрыли! Наша штаб-квартира находилась в пустующем доме, чуть в стороне от густонаселенного района, и там мы разыграли и «раскрыли» множество жутчайших трагедий. Я до сих пор помню, как трудился, создавая искусственные «пятна крови на полу»!

Смерть моего дела, Уиппла Филлипса, нанесла нашему семейству суровый финансовый удар. Наш прекрасный дом на Энджелл-стрит остался в прошлом... Казалось, я вдруг утратил свое положение в космосе — ибо, что такое был ГФЛ без памятных комнат и коридоров, и портьер, и лестниц, и скульптур, и картин, и двора, и дорожек, и вишневых деревьев, и фонтана, и арки, увитой плющом, и конюшни, и садиков, и всего остального? Как мог старик 14 лет (им я себя и ощущал!) приспособить свое существование к скудно-плоскому новому быту и низшему окружению, в котором не осталось почти ничего знакомого? Казалось чертовски тщетным делом продолжать жить. Больше никаких домашних учителей — школа на будущий сентябрь, которая, вероятно, будет дьявольской докукой, ведь невозможно быть столь же свободным и беспечным в старших классах, каким я был во время кратких набегов в соседнюю школу на Слейтер-авеню... О, черт! Почему бы совсем не сбросить оковы сознания?

Я всерьез думал о суициде... Но способ был единственной проблемой: яд было трудно достать, пули были грязны и ненадежны, удавление позорно, кинжалы неверны, о падении с утеса даже речи не шло ввиду неприглядного состояния останков. Я подумывал о реке Баррингтон — к востоку от Провиденса, — летом 1904 года я часто приезжал туда на велосипеде, чтобы, вглядываясь в ее поросшие водорослями глубины, спрашивать себя, не стоит ли мирно упокоиться на ее дне. И все же кое-что — особенно научное любопытство и чувство вселенской драмы, — удержало меня. Многое во вселенной меня озадачивало, однако я знал, что смогу извлечь ответы из книг, если проживу и проучусь подольше. К примеру, геология. Как же эти древние отложения и пласты кристаллизировались и взмыли гранитными пиками? География — что именно Скотт, Шеклтон и Борхгревинк найдут в великой белой Антарктике во время новых экспедиций? До чего я могу — если пожелаю — дожить и о чем прочесть? Когда я обдумывал свой уход, а значит, и конец всякого обучения, я осознал сколь многого я не знаю. Мучительные пробелы были повсюду. Когда люди перестали говорить на латыни и начали говорить на итальянском, испанском и французском? Что творилось на Земле в темные средние века в других частях мира помимо Британии и Франции (чью историю я знал)? Как насчет тех громадных просторов, за пределами знакомых земель — пустынных краев, о которых упоминали сэр Джон Мандевилль и Марко Поло, — Татария, Тибет... Как насчет неведомой Африки?

В школе на Хоуп-стрит имелось заметное еврейское присутствие. Именно там я обрел свое неискоренимое отвращение к расе семитов. Евреи были бриллиантами в своих классах — расчетливо и обдуманно ограненными бриллиантами, — но их идеалы были корыстны, а манеры грубы. Не пробыв на Хоуп-стрит много дней, я уже стал известен как антисемит.

В новой школе мои отношения с учителями тоже нельзя было назвать гармоничными. Был один случай с толстой старой учительницей английского по фамилии Блейк. Я вручил ей сочинение на тему «Может ли человек достичь Луны?» И что-то в нем (бог знает, что) заставило ее усомниться в моем авторстве. Она сказала, что это похоже на газетную статью. Но в тот день удача была моей стороне, ибо при мне имелся боеприпас, чтобы добавить картине драматизма. Отверг ли я газетно-статейное обвинение? Еще чего! Вместо того я мирно сообщил леди, что сочинение действительно было дословно списано со статьи, что появилась в сельском еженедельнике всего несколько дней назад. Я был уверен, сказал я, что никто не сможет обвинить меня в списывании! На самом деле, добавил я, — тут состояние этой доброй души сделалось почти апоплексическим, — я с удовольствием готов показать ей указанную печатную статью. Затем полез в карман и извлек скверно отпечатанную вырезку из сельской газеты Род-Айленда (которая принимала почти все, что в нее присылали). Совершенно верно — это была та самая статья. И представьте себе чувства честной миссис Блейк, когда она узрела заголовок — «Может ли человек достичь Луны?» и подпись: Г. Ф. Лавкрафт.

Любой афронт — особенно любая критика моей правдивости или чести как джентльмена — приводил меня в чудовищную ярость, и я всегда лез в драку, если слова немедленно не брались обратно. При своей малой физической силе я не слишком преуспевал в этих стычках; хотя и никогда не просил пощады. Я считал зазорным, даже при поражении, не вести себя исключительно в духе «катись ты к черту», пока победитель по своей собственной воле не прекращал меня тузить... Изредка я выигрывал схватки — с помощью своей привычки принимать драматично свирепый вид, пугающе действующий на нервы, нечто вроде «Боже, да я тебя сейчас убью!»

Учился я не так плохо — за вычетом математики, которая пугала и изводила меня. Я сдал ее — но едва-едва. Или, если точнее, главным мучением была алгебра. Геометрия была не столь плоха. Но вообще меня постигло горькое разочарование, ведь тогда я собирался избрать своей профессией астрономию, а прогрессивная астрономия — это, конечно, просто море математики. Меня постигло первое крупное фиаско — впервые меня поразило понимание собственной ограниченности. Стало ясно, что мне не хватит ума, чтобы быть астрономом, и эту пилюлю я не смог проглотить с невозмутимостью.


Продолжение следует...


Текст: составлен на основе писем Лавкрафта, приведенных в книге С. Т. Джоши «Г.Ф. Лавкрафт: Жизнь» (перевод: Фазилова М. В.) и других открытых источниках

Фото: http://www.lovecraft.ru
Subscribe

  • Исполнилось 95 лет со дня рождения Махмуда Эсамбаева.

    Ему было 16 лет, когда началась Великая Отечественная война. В составе фронтовой концертной бригады Эсамбаев неоднократно бывал на передовой,…

  • Фоменко Пётр Наумович

    Музыкальность и хулиганство, которое в действительности было не чем иным как способом противопоставить себя неким устоявшимся рамкам в…

  • Пуговкин Михаил Иванович

    В августе 1942 года Михаил Пуговкин был тяжело ранен и попал в госпиталь. Когда юный боец пришел в сознание, ему тут же сообщили, что придется…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments