Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Categories:

СашБаш (часть 3)


Это интервью имело конкретную цель.  Оно было  записано  весной 1986 года для спектакля "Наблюдатель",  который был задуман как роман о рок-музыканте. Было написана пьеса, и потом она пошла в такую своеобразную  творческую  разработку  внутри  работы  над спектаклем. Автор этой пьесы - Леша Шипенко, и я как режиссер. Мы вместе работали надо этой темой. Там много всего было сделано. Как раз в это время Саша часто бывал в Москве,  и я решил с ним встретиться, чтобы накопить звуковой и одновременно смысловой документальный материал для этого  спектакля.  Кроме  того, была идея,  что Саша будет участвовать в нем... Мы  встречались в основном ночами, бродили...      Он был  в очень светлом и прекрасном состоянии.  Его внутренние вибрации были в тот момент,  как мне кажется, на пределе - очень позитивны,  и свет шел очень сильно. И вот мы решили у Андрюши Пастернака в студии ВТО сделать очень качественную  запись с  ним,  а потом с Борей Гребенщиковым специально для этой работы, чтобы обработать материал и как бы матрицу собрать. Это не интервью для газеты,  не интервью для журнала,  это парадоксальная такая вещь - интервью для спектакля.  Фактически очень оригинальный жанр оказался,  ну и по-своему совершенно магический. 

Башлачев 1

Б.Юхананов:


Интервью с Александром Башлачевым. 1986 (часть 1)


 В частности,  мы спрашивали про смерть, потому что сам сюжет спектакля - миф. Центральный миф заключался в том, что музыкант исчерпывает  в  себе  музыку и жизнь.  И это я спрашивал напрямую у Саши,  чтобы получить возможность аранжировки  самой темы. И получилось так,  что это интервью углубилось в процессе самого разговора совершенно неожиданно для нас и вышло  на  довольно предельные темы,  не запланированные ни нами, ни Сашей и не относящиеся к актуальным моментам нашего бытия в это  время. Тем самым, я считаю, что это интервью как бы оказалось всем нам продиктованным. Вот этот способ нашего разговора  оказался  нам продиктованным, я абсолютно в это верю, если говорить серьезно.      Спектакль был сделан.  Саша умер. Я оставил это интервью в спектакле. Оно  целиком  идет как фонограмма на протяжении всех пауз. Все перерывы,  все паузы спектакль жил в квартире.  Спектакль, надо признаться, не родился, т.е. он был сделан, игрался в форме последней репетиции, но в последний момент нам пришлось уйти из театра Васильева, и получилась такая странная и по-своему драматичная рифма ко всей этой истории,  записанная там. Он принял на себя во многом темы, которые обсуждал в себе сам этот спектакль.


 Б.Юхананов




 

Б.: Если   говорить   о   явлении   субкультуры,   явлении рок-н-ролла...  По всей стране,  в каждом городе есть свой коллектив,  который  что-то  делает.  И удивительно - нет плодов. Растут деревья,  все что-то выращивают, поливают, и практически нет плодов.  Явление рок-музыки - гигантское явление, все захлестнуло, волна за волной идет. Плодов никаких, три-четыре имени, может быть, пять-шесть. И эти люди, на мой взгляд, исключают явление рок-культуры. Они не поддерживают его - просто исключают, зачеркивают, потому что оказывается,  что все остальные занимаются беднейшей  по содержанию и нелепой, по сути, деятельностью.  Почему? Потому что люди не задают себе вопроса "зачем?",  люди задают себе  вопрос "как?".  Да как угодно, в каких угодно формах! Но они постоянно уходят от вопроса "зачем?".  Потому что стоит только задать его себе,  как оказывается,  что король-то - голый.  Его даже чаще вовсе не оказывается.  Мы путаемся в рукавах  чужой  формы  без конца.


Я подхожу к музыке, безусловно, с точки зрения литературной, с точки зрения идеи, цели, прежде всего. И, вероятно, я все-таки отвечаю себе на вопрос "зачем?".  Это главный вопрос. А на вопрос  "как?"  можно отвечать без конца.  И любая форма прекрасна там, где она должна расти, где у нее есть корни.      Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обязательно прожить.  Если ты поешь о своем отношении к любви, так ты  люби,  ты не ври.  Если поешь о своем отношении к обществу, так ты так и живи. А все остальное - спекуляция. Спекуляция на чужих формах,  до которых дошли твои старшие товарищи,  доехали до каких-то вещей,  до каких-то оборотов, и вот ты тоже начинаешь тянуть это дело.  Зачем?  Это все соблазн, великий соблазн. Конечно,  когда какие-то люди так  здорово  все  делают,  хэви, хард,  все что угодно...  Действительно интересно,  и все готовенькое.  И на готовенькое люди идут.  Но нельзя оправдать слабость мелодий,  текстов,  идей или отсутствие их полнейшее тем, что это якобы рок-поэзия, якобы рок-культура, и вы в этом ничего не понимаете, это совершенно новое явление. Если это искусство... хотя "искусство" тоже термин искусственный. Искус... Если это естество, скажем так, то это должно быть живым. И с точки зрения естества, авторского естества, не выдерживает никакой критики большинство групп,  которые я, например, вижу в Москве, хожу вот на концерты. В Ленинграде точно так же, в других городах  - тем более,  потому что провинция у нас не понимает,  не чувствует своей души, своих особенностей. Как весь этот русский рок  так называемый до сих пор не чувствует своей души,  своего назначения, своей идеи.


Я в Сибири,  например, встречаю, безусловно, талантливых людей, которые не понимают сути своего таланта и пытаются его облечь в чужие для них формы. То есть они шлифуют свой талант, но совершенно не те грани,  они вычесывают его.  Их  слепит...  Их


слепит то, что привлекает их в западной музыке. Но каждый человек индивидуален.  Каждый человек - удивительная личность  сам по себе, если он пытается понять свое место и поставить себя на это место.


Вложить свою душу,  а не чужую,  не заниматься донорством, пить чужую кровь и пытаться пустить ее по своим  жилам.  Ничего хорошего из этого, как правило, не выходит.


У нас сложная ситуация в музыке. Если бы мы были обеспечены студиями, возможностью выпускать пластинки, возможностью переводить идеи в продукцию... Но это другой вопрос.


Ю.: Но это связанные вещи.


Б.: Да,  это такая сложность,  которую,  на мой взгляд, не удалось  преодолеть  никому.  Либо  тебе тратить энергию на то, чтобы что-то купить,  чем-то зарядиться,  либо...  Или тебе  на сторублевом "Урале" что-то делать,  или на акустической гитаре. Такая проблема.  И получается как-то или одно,  или другое.  Мы постоянно лежащие боксеры. Как только пытаемся привстать, опять посылают в нокдаун.  Но это  не  нокаут.  Раз  кто-то  пытается


встать, до нокаута еще далеко, и, наверное, нокаута не получится никогда. В рок-музыке еще достаточно много пороха, я бы даже сказал,  сырого пороха, который еще нужно сушить. А чем сушить? Чем угодно,  своими словами,  сухими дровами.  Вот. Понять, чем


его сушить. А без него пуля опять же не полетит.


Ю.: Ты призываешь вернуться к чему-то изначальному?


Б.: Я  призываю вернуться,  но по спирали.  В нашей музыке сейчас происходит процесс, сходный с тем, что происходило в музыке западногерманской или в музыке любой страны,  не говорящей на английском языке.      Те молодые люди - поляки,  или венгры, или западные немцы -- точно так же реагировали на рок-музыку, как и мы. Но при условии, что им было легче это делать. Среда располагала к этому, они не встречали трудностей, барьеров. Вернее, барьеры были, но только творческие.  Они сталкивались только с творческими проблемами.  У нас же,  прежде чем добраться до творческих проблем, нужно ой-ой-ой через какую трясину продраться.      И, может быть, не стоит тратить силы на то, чего мы никогда,  вероятно, не достигнем. Собственно, суть пока не в формах, а в содержании.  И надо просто возвратиться к  содержанию.  Рок тоже  родился  не  с усилителем "Фендер" в рюкзаке.  Он родился точно так же.


Ю.: Заново родиться?


Б.: Ну да. Мы еще даже не родились. То, что мы делаем, это еще не рождение, это эскизы, попытки, макеты. Эмбрионы.


Ю.: Но на пути к творчеству,  о котором ты говоришь,  явно возникает социальный фактор, и он нам очень сильно мешает...


Б.: Безусловно,  мешает. Правда, чувствуется иногда теплый ветерок, это радует, но это...


Ю.: Политика пряника и палки.


Б.: Да, политика одного пряника и пяти палок, я бы сказал.


Ю.: И этот социальный фактор ведет к вторичности,  к Западу...  Почему они играют Запад?  Это же и социальный фактор давит.


Б.: А вот,  по-моему, наоборот. Фактор запретов должен натолкнуть на мысль,  что не стоит.  Если мы не можем делать так, как на Западе, - хотя бы по формам, - то и не стоит этого делать. Надо найти содержание свое и вложить его в совершенно новые,  иные формы.  Как это произошло в Западной Германии – они сначала тоже стали подражать,  играли на английском языке те же вещи, что и «Битлз», и «Роллинг Стоунз», и вся эта плеяда. Потом перешли к технологии наивного перевода.  То же и у нас,  и  это был  прогрессивный шаг - технология наивного перевода,  пели о том же,  о чем пели за кордоном,  только по-русски - пытались перевести чуть-чуть ближе, находить свои эквиваленты, что ли... Поют там о жизни в Чикаго, а мы о жизни в Чикаго петь не будем,


мы будем петь о жизни в Москве.  Но это все равно не то, это не жизнь в Москве,  это не жизнь Москвы,  не жизнь наших улиц,  не жизнь наших площадей. И тем более не жизнь третьей столицы. Вот есть Ленинград,  Москва, и существует третья столица - это вся Россия. И получалась не жизнь третьей столицы, а придуманная, в общем, жизнь. Но это все естественно, это все болезнь роста.


Ю.: Когда ты говорил обо всех, ты одновременно говорил и о себе.  Но  ведь  ты не можешь существовать на энергии отказа от того, что другие не нашли. Значит, ты что-то нащупал.


Б.: Это смело сказано,  но мне кажется,  что я пытаюсь это делать.  Я хочу связать новое содержание,  ветер времени, ветер сегодняшних, завтрашних, вчерашних дней... собственно, это один ветер. И одно поле. И на этом поле я хотел бы найти свою борозду,  бросить туда зерно своего представления о тех или иных вещах, происходящих вокруг меня. И чтоб зерно дало росток.


Конечно, это  не  будет принципиально новая форма,  потому что принципиально новые формы невозможно придумать.  Это  будет развитие прежних. Частушка и рок-н-ролл - я просто слышу, насколько они близки.  Когда я слушаю Боба Дилана,  я слышу в  нем русскую  песню,  и  не только русскую народную  песню, я просто слышу в нем корень и вижу, что от этого корня идет.      Почему негритянская  музыка  нам близка,  мы же никогда не были в Африке...  Но мы чувствуем, что это естество, что это не искусство,  что это не придумано.  Главное,  чтобы пела душа. А там будет видно, какая твоя душа. Ты не думай о том, как это - петь,  заставь петь свою душу,  и все. Как бы она ни спела, это окажется верным.  Если она будет брать чистые ноты, и ты не  будешь ей мешать.


И я не придумываю форм, тут поиск-то нерациональный, рациональный обязательно приведет в тупик.


Ю.: У тебя есть чувство отпущенного времени?


Б.: Отпущенного мне времени?


Ю.: И тебе, допустим.


Б.: Я бы сказал так. Я бы сказал, что нужно туже вязать ту нить времени,  ту,  которая связывает каждого из нас со всеми и со своим временем. Если ты ее потеряешь, то все.


А собственно,  любой нечестный поступок,  любая спекуляция ведет к потере.


Ю.: В чем содержание спекуляции?  


Б.: Содержание в том,  что люди не отвечают себе на вопрос "зачем?", просто бегут от этого вопроса. Потому что стоит только поставить вопрос - зачем?  - и все.  Может оказаться,  что действительно незачем.  Просто незачем, и пора идти домой и задуматься.


Ю.: А с чем связано у тебя это "зачем"?


Б.: Совершенно с конкретным понятием.


Ю.: Выговорить эту жизнь?


Б.: Нет. Жизнь так прекрасна, жизнь так велика, что ее никогда никто не выговорит.


Ю.: Но разве искусство не бесцельно?


Б.: Конечно,  нет.  Искусство связано с любовью. Ты должен делать то,  что ты любишь. Любить то, что ты любишь в этой жизни,  и об этом петь.  Ты не можешь врать в любви. Любовь и ложь -  несовместимые  вещи.  Если я люблю,  я стараюсь находить те слова, которыми мне не стыдно говорить о своей любви.     


Ю.: Но там, где любовь, там же и ненависть.


Б.: Ненависть - это особенная любовь. Любое чувство замещано  на любви,  и тот же страх...  Любое чувство так или иначе представляет из себя ту или иную форму любви.  Ненависть - это просто оскорбленная  любовь.  И  нужно петь о любви,  о любви к жизни... или о нелюбви.  Но факт тот, что ты готов бы полюбить, да вот,  к сожалению,  пока не можешь. Что-то не позволяет, совесть тебе не позволяет любить те или иные вещи, пока они находятся в том виде, в котором они находятся. Не стоит мутить воду в себе.  Любовь - она может быть сколь  угодно  грубой,  сколь угодно ненавистью, жесточайшей даже ненавистью, но это не будет жестокостью. Жестокость только  тогда,  когда  нет  выхода.  Ты сколько угодно можешь ткнуть человека лицом в ту грязь, в которой он находится,  вымазать его в том дерьме, в котором они сидит. Но  потом  ты должен вывернуть его голову вверх и показать выход, дать ему выход.  И это зависит от тебя и от  того,  насколько он тебя поймет. Ты обязан говорить так, чтобы тебя поняли те,  на кого ты собираешься повлиять.  Ты обязан делать так, чтобы поняли тебя и поняли твою любовь. Ты должен заразить своей любовью людей, дать понять людям, плохим людям, что они тоже хорошие, только еще не знают об этом.  Я говорю о себе,  потому что я очень люблю жизнь,  люблю страну,  в которой живу,  и  не мыслю себе жизни без нее и без тех людей,  которых я просто вижу. Я всех люблю на самом деле,  даже тех,  кого ненавижу. Едва ли я смогу изменить их своими песнями,  я отдаю себе в этом отчет. Но ничего не проходит бесследно. И пусть это будет капля в море, но  это будет моя капля и именно в море.  То есть я ее не выпью сам.


Если я брошу свое зерно, и оно даст всходы, и будет не одно зерно,  а - сколько там в колосе зерен,  десять,  или тридцать, или пятьдесят, - я считаю, что прожил не зря. Это и есть цель. Я пытаюсь,  слушая свою душу,  не глушить ее и петь  так, как поется.  И ничего не придумывать!  Это моя беда,  если есть цель и не поется.  Так бывает, потому что не всегда хватает таланта сочинять музыку,  стихи и заниматься творчеством.  Но это невероятно вредный предрассудок - связывать любовь и талант со сферой искусства.  Все,  что сделано без любви, не нужно жизни. Ты хочешь делать музыку,  а у тебя это не получается. И тут нечего плакать.  Просто  надо  понять,  что это не твое место,  и найти свое. Не знаю, где, но там, где не хватает честных людей, а честных людей не хватает везде. Если ты чувствуешь в себе любовь, ты люби и рассказывай о ней.  Если ты что-то  ненавидишь, а, как  мы  поняли,  это тоже любовь,  рассказывай об этом.  Но честно, слушая себя, не пытаясь придумывать какие-то немыслимые образы, совершенно  самопаловые культуры создавать.  Жизнь есть жизнь, и она не простит тех, кто думает о ней плохо. Только тех она не простит. Жизнь свое возьмет. И поэтому мне не нужны песни, в которых я не слышу любви.  Это пустые песни, даром убитое время,  даром прожженная жизнь.  Это называется "коптить небо", действительно сжечь себя,  свои дрова, но сжечь их впустую. Ничего у тебя на плите не стояло,  и ты просто прокоптился. Это и называется "коптить небо". А небо коптить не надо, его цвет нас пока устраивает.


Ю.: А из тех песен, которые ты слышишь, ты хоть где-то находишь то, что можешь взять?


Б.: Конечно.  Я очень люблю Бориса Гребенщикова, хотя мы с ним совершенно разные люди.


Ю.: Он поет о любви?


Б.: Безусловно.  Он  поет о своей любви.  А я уважаю любую любовь. Понимаешь? Любую.


Ю.: А у Макаревича?


Б.: И у Макаревича тоже о любви.  И у негров  с  Ямайки  о любви. Я нахожу это у всех, у кого о любви.


Ю.: А глум может быть любовью?  В наших корнях та же  частушка, подчас там и глум есть,  и ерничество. В наших корнях не только любовь и не только ненависть. Или только любовь?


Б.: Не  существует  чистой  любви во плоти.  Всегда что-то примешивается.  Невозможно играть на одной  ноте,  скажем  так. Есть некая доминанта и вокруг нее масса того, что составляет из себя музыку.  Любовь,  скажем, как тональность. Если задать как


тональность любовь, взять некую верную ноту-любовь, которая будет единственно верной и определяющей нотой, то все, что вокруг нее,  - все это и будет жизнь. Но на одной ноте ничего не сыграешь.  Точно так же как одной  любовью  совершенно  невозможно жить.  Это определяющая сила, самая великая сила. Любовь в каждом из нас есть любовь к одной и той же жизни.  Но в каждом  из нас и все, что плюс к любви, что в тебе еще есть. Поэтому можно долго рассуждать:  глум - любовь или не любовь.  Это уж,  какой замес,  какое в тебе тесто!  Тесто же бывает совершенно разное, смотря для чего - пирожок испечь,  или длины,  или белый хлеб, или черный. Все это нужно в жизни. Но в основе все равно зерно.


И любовь есть зерно, а все остальное зависит от того, какую задачу ты перед собой ставишь.  И надо понять, какая задача перед тобой стоит,  какая дорога тебя ведет,  куда тебя дорога ведет. Она же тебя именно ведет,  ведет за душу. Как тебя мама за руку ведет, так и дорога ведет тебя за душу. И ты иди, шагай. 


Продолжение следует…


 


 
Tags: исполнители, поэты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments