Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Categories:

ЗАБОЛОЦКИЙ Николай Алексеевич (часть 1)


Заболоцкий 1

Поэт

Заболоцкий 2


Николай Алексеевич Заболоцкий родился 24 апреля (по старому стилю - 7 мая) 1903 года в восьми километрах от Казани.

 

Отец Заболоцкого был крестьянином, в молодости получившим возможность выучиться на агронома.   Мать будущего поэта была учительницей, приехавшей с мужем в деревню из города.

 

Одно из впечатлений, составляющих исходный жизненный «фонд» его поэзии, — «и зима, огромная, просторная, нестерпимо блистающая на снежных пустынях полей, развертывала передо мной свои диковинные картины…». А рядом другое: «…человеческая жизнь вокруг была такая скудная! Особенно бедствовали марийцы — исконные жители этого края. Нищета, голод, трахома сживали их со свету…»

 

В третьем классе сельской школы он издавал свой рукописный журнал и помещал там собственные стихи. С 1913 года по 1920-й год учился в реальном училище в селе Сернур, вблизи маленького провинциального города Уржума, Вятской губернии, увлекался историей, химией, рисованием…

 

В ранних стихах поэта смешивались воспоминания и переживания мальчика из деревни,  связанного с трудом и природой, впечатления ученической жизни и влияние  предреволюционной поэзии: в то время Заболоцкий выделял для себя творчество Блока и Ахматовой.

 

В 1920 году, окончив реальное училище в Уржуме, он едет в Москву и поступает одновременно на филологический и медицинский факультеты Московского университета. Выбирает медицинский, однако проучиться удается всего семестр. Не выдержав студенческой нищеты, возвращается к родителям в Уржум. За полгода, проведенные в Москве, Заболоцкий становится постоянным посетителем литературного кафе «Домино», где среди прочих часто выступают Маяковский и Есенин.

 

Очень скоро, однако, оказывается в Петрограде, где обучается на отделении языка и литературы Пединститута имени Герцена, которое и заканчивает в 1925 году, имея за душой, по собственному признанию, "объемистую тетрадь плохих стихов". В следующем году его призывают на военную службу.

 

Поэт служит в Ленинграде. В полку входит в редколлегию стенгазеты. В 1927 году Заболоцкий успешно сдает экзамены на звание командира взвода, и увольняется в запас.

Несмотря на краткосрочность армейской службы, столкновение с миром казармы сыграло в судьбе Заболоцкого роль творческого катализатора: именно в 1926-27 годах он пишет первые свои настоящие поэтические произведения.

Заболоцкий 8

 

Заболоцкий увлекался живописью Филонова, Шагала, Брейгеля. Умение видеть мир глазами художника осталось у поэта на всю жизнь и повлияло на своеобразие поэтической манеры. Позже он признавал родственность своего творчества 20-х годов примитивизму Анри Руссо.

 

В 1927 году вместе с Даниилом Хармсом, Александром Введенским и Игорем Бахтеревым основал литературную группу ОБЭРИУ, продолжившую традиции русского футуризма. В том же году принял участие в первом публичном выступлении обэриутов («Три левых часа») и начал печататься.

 

«Заболоцкий был румяный блондин среднего роста, склонный к полноте, - вспоминал Николай Чуковский, - с круглым лицом, в очках, с мягкими пухлыми губами. Крутой северорусский говорок оставался у него всю жизнь, но особенно заметен был в юности. Манеры у него смолоду были степенные, даже важные. Впоследствии я даже как-то сказал ему, что у него есть врожденный талант важности - талант, необходимый в жизни и избавляющий человека от многих напрасных унижений. Сам я этого таланта был начисто лишен, всегда завидовал людям, которые им обладали, и, быть может, поэтому так рано подметил его в Заболоцком. Странно было видеть такого степенного человека с важными медлительными интонациями басового голоса в беспардонном кругу обереутов - Хармса, Введенского, Олейникова. Нужно было лучше знать его, чем знал его тогда я, чтобы понять, что важность эта картонная, бутафорская, прикрывающая целый вулкан озорного юмора, почти не отражающегося на его лице и лишь иногда зажигающего стекла очков особым блеском...»

 

Ставя целью возродить в поэзии мир «во всей чистоте своих конкретных мужественных форм», очистить его от тины «переживаний» и «эмоций», Николай совпадал с футуристами, акмеистами, имажинистами, даже с конструктивистами, однако, в отличие от них, проявлял явную интеллектуально-аналитическую направленность: обэриуты, по его мнению, должны не только «организовывать вещи смыслом», но и выработать новое мироощущение, новый способ познания.

 

Заболоцкий читал много и с увлечением: труды Энгельса, Григория Сковороды, работы К.А.Тимирязева о растениях, Ю.А. Филипченко об эволюционной идее в биологии, Вернадского о био- и ноосферах, охватывающих всё живое и разумное на планете и превозносящих и то, и другое как великие преобразовательные силы; читал теорию относительности Эйнштейна, приобретшую широкую популярность в 1920-е годы, читал «Философию общего дела» Н.Ф. Фёдорова, который говорил, что: «Знанием вещества и его сил восстановленные прошедшие поколения, способные уже воссоздать своё тело из элементарных стихий, населят миры и уничтожат рознь»…

 

К публикации «Столбцов» у их автора была собственная натурфилософская концепция. В её основе лежало представление о мироздании как единой системе, объединяющей живые и неживые формы материи, которые находятся в вечном взаимодействии и взаимопревращении. Развитие этого сложного организма природы происходит от первобытного хаоса к гармонической упорядоченности всех ее элементов, и основную роль здесь играет присущее природе сознание, которое, по выражению того же Тимирязева, "глухо тлеет в низших существах и только яркой искрой вспыхивает в разуме человека". Поэтому именно Человек призван взять на себя заботу о преобразовании природы, но в своей деятельности он должен видеть в природе не только ученицу, но и учительницу, ибо эта несовершенная и страдающая "вековечная давильня" заключает в себе прекрасный мир будущего и те мудрые законы, которыми следует руководствоваться человеку.

 

В 1929 году в Ленинграде выходит в свет первая поэтическая книга Заболоцкого "Столбцы".

 

Сидит извозчик, как на троне,
из ваты сделана броня,
и борода, как на иконе,
летит, монетами звеня.
А бедный конь руками машет,
то вытянется, как налим,
то снова восемь ног сверкает
в его блестящем животе...


Поразив всех, стихи Заболоцкого одновременно вызвали и взрыв негодования. Разворачивалась борьба против формализма, устанавливались принципы социалистического реализма, требовавшего особого взгляда на то, что Заболоцкого не привлекало. «А так как «Столбцы» не были банальны, - писал Чуковский, - то Заболоцкий уже все годы вплоть до своего ареста работал в обстановке травли. Однако время от времени ему удавалось печататься, потому что у него появился сильный покровитель - Николай Семенович Тихонов. В тридцатые годы Тихонов был одним из самых влиятельных людей в ленинградском литературном кругу, и постоянная помощь, которую он оказывал Заболоцкому, является его заслугой...» Кстати, только с помощью Тихонова в 1933 году Заболоцкий напечатал в журнале «Звезда» поэму «Торжество земледелия», вызвавшую еще более мощную и еще более злобную волну критики.


Сам Заболоцкий внешне не испытывал дискомфорта. «Искусство похоже на монастырь, где людей любят абстрактно, - писал он Е.В. Клыковой, сестре своей жены. - Ну, и люди относятся к монахам так же. И, несмотря на это, монахи остаются монахами, т. е. праведниками. Стоит Симеон Столпник на своем столпе, а люди ходят и видом его самих себя - бедных, жизнью истерзанных - утешают. Искусство - не жизнь. Мир особый. У него свои законы, и не надо его бранить за то, что они не помогают нам варить суп...»

 

В 1930 году Николай женится на выпускнице Петербургского педагогического института Екатерине Васильевне Клыковой. В этом браке родилось двое детей. С женой и детьми он Жил в "писательской надстройке" на канале Грибоедова, активно участвовал в общественной жизни ленинградских писателей.

Заболоцкий 6

 

«Это была, прямо говоря, одна из лучших женщин, которых встречал я в жизни, - писал об Екатерине Васильевне, жене Заболоцкого, Евгений Шварц. - Познакомился я с ней в конце двадцатых годов, когда Заболоцкий угрюмо и вместе с тем как бы и торжественно, а во всяком случае солидно сообщил нам, что женился. Жили они на Петроградской, улицу забыл, кажется, на Большой Зелениной. Комнату снимали у хозяйки квартиры - тогда этот институт еще не вывелся. И мебель была хозяйкина. И особенно понравился мне висячий шкафчик красного дерева, со стеклянной дверцей. Второй, похожий, висел в коридоре. Немножко другого рисунка. Принимал нас Заболоцкий солидно, а вместе и весело, и Катерина Васильевна улыбалась нам, в разговоры не вмешивалась. Напомнила она мне бестужевскую курсистку. Темное платье. Худенькая. Глаза темные. И очень простая. И очень скромная. Впечатление произвела настолько благоприятное, что на всем длинном пути домой ни Хармс, ни Олейников (весьма острые на язык) ни слова о ней не сказали. Так мы и привыкли к тому, что Заболоцкий женат.


Однажды, уже в тридцатых годах, сидели мы в так называемой «культурной пивной» на углу канала Грибоедова, против Дома книги. И Николай Алексеевич спросил торжественно и солидно, как мы считаем, - зачем человек обзаводится детьми? Не помню, что я ответил ему. Николай Макарович (Олейников) промолчал загадочно. Выслушав мой ответ, Николай Алексеевич покачал головой многозначительно и ответил «Не в том суть. А в том, что не нами это заведено, не нами и кончится». А когда вышли мы из пивной и Заболоцкий сел в трамвай, Николай Макарович спросил меня как я думаю, - почему задал Николай Алексеевич вопрос о детях Я не мог догадаться. И Николай Макарович объяснил мне у них будет ребенок, вот почему завел он этот разговор. И, как всегда, оказался Николай Макарович прав. Через положенное время родился у Заболоцкого сын. Николай Алексеевич заявил решительно, что назовет он его Фома, но потом смягчился и дал ребенку имя Никита...»

 

В начале 1932 года Николай познакомился с работами Циолковского, которые произвели на него неизгладимое впечатление. Циолковский отстаивал идею разнообразия форм жизни во Вселенной, явился первым теоретиком и пропагандистом освоения человеком космического пространства. В письме к ученому Заболоцкий писал: "...Ваши мысли о будущем Земли, человечества, животных и растений глубоко волнуют меня, и они очень близки мне. В моих ненапечатанных поэмах и стихах я, как мог, разрешал их".

 

В 1933 году Заболоцким написана и представлена читателям поэма «Торжество земледелия». На сцену тут же выходит цензура. Поэт Николай Заболоцкий признается «апологетом чуждой идеологии» и «поборником формализма». В этом же году должна была выйти книга его стихов – ее издание остановлено. Чтобы прокормиться, поэт начинает работать в детской литературе – сотрудничает в журналах «Чиж» и «Ёж», пишет стихи и прозу для детей.

 

Николаю создавал многомерные стихотворения – в них были заметны острый гротеск и сатира на тему мещанского быта и повседневности. В его ранней лирике пародия становится стихотворным инструментом. В "Disciplina Clericalis", (1926) идёт пародирование тавтологичной велеречивости Бальмонта, завершающееся зощенковскими интонациями; в стихотворении "На лестницах" (1928), сквозь кухонный, уже зощенковский мир вдруг проступает "Вальс" Владимира Бенедиктова; "Ивановы" (1928) раскрывает свой пародийно-литературный смысл, вызывая (далее по тексту) ключевые образы Достоевского с его Сонечкой Мармеладовой и её стариком; строки из стихотворения "Бродячие музыканты" (1928) отсылают к Пастернаку и т.д., и т.п.

 

Через все его стихотворения пролегает путь напряженного вживания сознания в загадочный мир бытия, который неизмеримо шире и богаче созданных людьми рассудочных конструкций. На этом пути поэт-философ претерпевает существенную эволюцию, в ходе которой можно выделить 3 диалектические стадии: 1926-1933 гг.; 1932-1945 гг. и 1946-1958 гг.

 

В 1937 году выходит второй сборник стихов Заболоцкого «Вторая книга», состоящая из 17 стихотворений.

 

19 марта 1938 года Заболоцкий был арестован и затем осуждён по сфабрикованному делу за антисоветскую пропаганду. В качестве обвинительного материала в его деле фигурировали злопыхательские критические статьи и клеветническая обзорная «рецензия», тенденциозно искажавшая существо и идейную направленность его творчества. От смертной казни его спасло то, что, несмотря на тяжелейшие физические испытания на допросах, он не признал обвинения в создании контрреволюционной организации, куда якобы должны были входить Н. Тихонов, Б. Корнилов и другие.

 

Частичное представление о его лагерной жизни даёт подготовленная им подборка «Сто писем 1938-1944 годов» – выдержки из писем к жене и детям.

 

«Первые дни меня не били, стараясь разложить морально и физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом — сутки за сутками. За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, так как я не мог переносить боли в стопах. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допустить какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали…» Это строки Заболоцкого из мемуаров «История моего заключения».

 

Постановлением Особого Совещания НКВД он был приговорен к пяти годам заключения и ИТЛ.

 

Опыт жертвы сталинских репрессий в мемуарах «История моего заключения» были опубликованы за рубежом на английском языке в 1981 году, а в России - в 1988 году. Срок он отбывал с февраля 1939 года до мая 1943 года в системе Востлага НКВД в районе Комсомольска-на-Амуре; затем в системе Алтайлага в Кулундинских степях; с марта 1944 года, с семьей он живет в Караганде, уже освобождённым из-под стражи.

 

В таких условиях Заболоцкий совершил творческий подвиг: закончил переложение «Слова о полку Игореве», начатое им в 1937 году, ставшее лучшим в ряду опытов многих русских поэтов. Это помогло ему при помощи Фадеева добиться освобождения и в 1946 году и вернуться в Москву.

 

Во время заключения Заболоцкий писал своему другу Степанову, занявшись в ссылке переводом «Слова о полку Игореве»: «Можно ли урывками и по ночам, после утомительного дневного труда, сделать это большое дело? Не грех ли только последние остатки своих сил тратить на этот перевод, которому можно было бы и целую жизнь посвятить, и все свои интересы подчинить. А я даже стола не имею, где я мог бы разложить свои бумаги, и даже лампочки у меня нет, которая могла бы гореть всю ночь...»

 

«Где-то в поле возле Магадана,
посреди опасностей и бед,
в испареньях мерзлого тумана
шли они за розвальнями вслед...


От солдат, от их луженых глоток,
от бандитов шайки воровской
здесь спасали только околодок
 да наряды в город за мукой...


Вот они и шли в своих бушлатах -
два несчастных русских старика,
вспоминая о родимых хатах
и томясь о них издалека...


Жизнь над ними в образах природы
чередою двигалась своей.
Только звезды, символы свободы,
не смотрели больше на людей...


Дивная мистерия вселенной
шла в театре северных светил,
но огонь ее проникновенный
до людей уже не доходил...


Вкруг людей посвистывала вьюга,
заметая мерзлые пеньки.
И на них, не глядя друг на друга,
замерзая, сели старики...


Стали кони. Кончилась работа,
смертные доделались дела.
Обняла их сладкая дремота,
в дальний край, рыдая, повела...


Не нагонит больше их охрана,
не настигнет лагерный конвой,
лишь одни созвездья Магадана
засверкают, став над головой...»



Продолжение следует...
Tags: поэты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments