Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Category:

КЛЯЧКИН Евгений Исаакович (часть 2)


Клячкин Клячкин 13

Лауреат конкурса туристской песни I Всесоюзного похода молодежи в Бресте (1965)


Клячкин Клячкин 18



Дмитрий Сухарев. И
з эссе «Введение в субьективную бардистику»

 

В мае 1973 года, когда грядущий поток еще ничем себя не обозначил, Евгений Клячкин написал песню "Прощание с родиной".

 

 

Меньше года прошло с того дня, как навсегда уехал Иосиф Бродский. Видимо, Женя примерял на себя судьбу преданного родиной поэта. Бродского он пел всю жизнь - тот был недораспознанным юниором, когда Клячкин написал первую песню на его стихи. В 73 году число таких песен приблизилось к двум десяткам.


"Кстати, - писал позднее Юрий Кукин, - поэзию Бродского страна узнала, как это Иосифу ни обидно было бы, во многом из-за песен Клячкина на его стихи."


Стихи для песни прощания Клячкин написал сам.


Я прощаюсь со страной,
где
прожил жизнь - не разберу,
чью.
И в последний раз, пока
здесь,
этот воздух, как вино,
пью.

 

Песня без иллюзий. Здесь - своя, общая боль, здесь - "я и слякоти твоей рад", там - ничего не известно. Кто знает, будет ли она в радость, тамошняя непыльность. Но:


Быть жестокой к сыновьям -
грех,
если вправду ты для них -
мать.

Это главное: невыносима жестокость родины. Больше не могу терпеть. Всё, хватит, прощай, уезжаю. И никуда не уехал.


Написал, спел, поставил точку. Выстрадал песней муку прощания. После чего прожил на родине еще 17 (семнадцать!) лет и уехал только в 1990-м.


К тому времени с отъездами уже не было проблем. Советский Союз признал своё поражение в холодной войне и доживал последние дни под диктовку победителей. Честные российские немцы перебирались из целинных совхозов в непонятную им Германию. Самые шустрые из Жениных соплеменников успели осознать, что зов предков не так призывен, как звон марок и шелест баксов. За ними в сытые страны потянулись спецы.


А Клячкин всё не уезжал.


Понемногу стало забываться, как прощались навсегда. Появилась сперва теоретическая, потом и реальная возможность видеться с уехавшими. Бросилось в глаза, как приветливо-далеки они от наших забот, как охотно дают советы, от которых болит голова.


Клячкин продолжал тянуть.


Потом вдруг оскорбился на то, что Ельцина вывели из состава политбюро, и махнул в Израиль. Нашел на что обидеться.

 
Клячкин Клячкин 9

 


Вспоминает Наталья Кане


В 60-е годы «востоковцы» очень много ездили по стране. Тогда еще не было фестивалей, да в те времена их еще и не могло быть. Эти гастроли были полулегальными, всю ответственность делили между собой сторона приглашающая и представитель клуба «Восток», сопровождающий авторов.


Теперь известно, что все, связанное с авторской песней, находилось под неусыпным контролем КГБ. Но не очень-то мы понимали тогда, насколько это серьезно. К Жене у ведомства всегда был особый интерес. Казалось бы, лирик, романтик... И проявилось пристальное внимание еще до песен на стихи Бродского. Но эти люди не ошибались. Диссидентство было написано у Жени на лбу. Профиль и фамилия их тоже настораживали. Поэтому первый вопрос, заданный «уполномоченным» по «Востоку», - каков моральный облик Клячкина? Откуда у него такие упаднические стихи, может дома что не так? И я с жаром убеждала, что не знаю более примерного семьянина, любящего отца, более морально устойчивого, верного принципам...


Так вот, о гастролях. Вспоминается поездка в Ригу. Женя приехал с женой и маленькой Мариной. Это была очень красивая семья - очаровательная блондинка Люся, глазастая Маринка и красавец Женя: «Мариночка, чем пахнут волосики у маленьких девочек? Нет, не мылом, а воробушком».


Концерт проходил на Зимнем стадионе, народу - тьма. Женю засыпали записками, поклонницы ходили следом и шептались, рассматривая Люсю.


Принимал нас Обком комсомола Латвии. Только в день отъезда они сознались мне, как много неприятностей было у них с компетентными органами. Затребовали тексты песен, но самую криминальную по тем временам - «Песню об утреннем городе» - пропустили. А в Ленинграде ее не разрешали петь со сцены из-за слов «...этот город - он тяжелодум...». Нельзя так о колыбели революции! Латвийские спецы не уловили этих глубоких ассоциаций...


На юбилей клуба «Под интегралом» в новосибирский Академгородок наша делегация опоздала. Мы знали, что Женя уже там, он приехал раньше с сольными выступлениями. Встретились только на второй день праздников - а праздновали очень широко. В пустом фойе ДК «Академия» стоял грустный Женя, непривычно неразговорчивый и даже растерянный.


- Женя, разве ты не остаешься на юбилей?


- Нет, я уезжаю. Меня очень плохо приняли. И больше ничего не объяснил.


Потом нам рассказали, что, оказавшись перед залом, в котором, кажется, не было слушателя с ученой степенью ниже доктора наук, Женя задумчиво произнес:


- Что бы мне вам такое спеть?.. Попроще... Боюсь, что многое вы просто не поймете.


Зал несколько оторопел и, что не удивительно, принял его прохладно. Но после Жениного отъезда среди «академиков» разгорелись жуткие споры. Образовалась команда «клячкинистов», которая постоянно спорила с командой «визбористов». Причем к «клячкинистам» примкнули в основном те, кто критически принимал его на концерте. «Визбористы» не принимали Клячкина в принципе, в основном потому, что его было сложно петь хором.


Вообще сейчас трудно себе представить, сколько в то время было ортодоксов. Они, например, говорили: «Если нельзя петь у костра, это не наш автор». Позже журналист Юрий Визбор очень тепло написал в журнале «Кругозор» об авторе из Ленинграда Евгении Клячкине, чем примирил спорщиков...


Первый абонементный концерт в клубе «Восток». Одно отделение - оркестр под управлением Анатолия Бадхена, другое - Евгений Клячкин. Как такое могло быть? Только сейчас все встало на свои места: клуб был наблюдаемой площадкой («как здорово, что все ВЫ здесь сегодня собрались») и на нее разрешалось выпустить наблюдаемого автора. Именно из-за такой вот избранности и мог выступать у нас Высоцкий, именно поэтому на сцене можно было говорить и петь почти всё почти всем. Категорически запретили только Галича и Окуджаву.


Женя выстоял этот концерт как настоящий мужчина. Он и тогда, и позже говорил то, что думал. Даже если что-то не нравилось и тем, кто его не любил, и тем, кто любил.

Клячкин Клячкин 23

 

 

Михаил Кане рассказывал:

 

Принимаем гостей из московского КСП. Впрочем, может быть, он еще так и не назывался. В кафе ДК пищевиков общаемся, поем песни. Известный спор жителей двух столиц: «У кого вода мокрее?», хоть и не всерьез, но и на этот раз возникает:


- Ну, что у вас за авторы?! Даже фамилии какие-то несерьезные: Полоскин, Генкин, Клячкин, Кукин... То ли дело у нас - Визбор, Окуджава! - Довод, конечно, сильный. Как-то и возразить нечего. Разве что Городницкого вспомнить...


Еще одна иррациональная история с фамилиями наших авторов случилась в удаленном от столиц городке, куда пригласили выступить Бориса Полоскина и Евгения Клячкина. Непосредственно перед концертом барды случайно увидели рекламный щит, обещавший выступление артистов из Ленинграда Клячкина и Повозкина.


Надо полагать, там ждали эксцентрический дуэт, а фамилии сочли удачными сценическими псевдонимами.

 

 

* * *

 

То, что авторская песня была идеологически вредной, - очевидно. Вспоминаю, как была организована борьба с этим злом.


Музыковед Владимир Фрумкин, замечательный человек, первым из профессионалов понявший значение и ценность авторской песни, устроил творческую встречу в Ленинградском отделении Союза композиторов. На сцене - Александр Городницкий и Евгений Клячкин. В первых рядах - известные композиторы, музыковеды и творческая общественность, дальше - молодежь, в основном студенты университета. Первым выступал Городницкий, горячо принятый аудиторией от середины зала и далее.

Приговор выносил композитор Колкер. Периодически бросаясь к роялю, он долго рассказывал о нелегком труде сочинителей музыки. Закончил же культпросвет неожиданно мирно - в том смысле, что если бы Городницкий ограничился написанием стихов, то он (Колкер) вполне смог бы пожать ему руку.


И вот у микрофона Клячкин. Мы с Городницким оставались на сцене и видели лица в первых рядах... До, Женя недвусмысленно посягал на кусок давно поделенного пирога. Члены Союза композиторов были ошарашены настолько, что при обсуждении Володе Фрумкину удалось предоставить первое слово студенту ЛГУ из Польши. Парень связал услышанное с городским романсом, фольклором и французским шансоном и сказал, что почтет за честь пригласить Клячкина и Городницкого на гастроли в Польшу. Володя предложил выслушать сужденья специалистов. Как ожидалось - компетентные и взвешенные...


Особенно запомнилась молодая музыковед с достаточно громкой в музыкальных кругах фамилией. Назвав Женины песни «площадными», «подзаборными» и «из подворотни», она исчерпала то, что относилось собственно к искусствоведению, и выразила глубокую озабоченность реакцией аудитории. Имелась в виду, разумеется, ее непрофессиональная часть. Студенты хохотали и свистели, требовали к микрофону авторов. Музыковед отчаянно призывала слушателей вернуться в лоно непорочной советской песни, поскольку «эти так называемые песни - страшная угроза хорошему вкусу». Помогая Фрумкину, я развернул записку из зала, адресованную ей. Там было: «Я люблю тебя так, что не сможешь никак...»

 

Справедливости ради надо сказать, что среди профессиональных музыкантов нашлись и более объективные: по окончании встречи Клячкину было предложено посещать при Доме композитора семинар для людей, не имеющих музыкального образования, но пишущих музыку. Он был единственным из ленинградских бардов той поры, который не постеснялся сесть за музыкальную парту.


Но противостояние продолжалось. В набирающем всесоюзную известность клубе «Восток» снимался фильм «Срочно требуется песня», где музыковед Энтелис вальяжно рассуждал, что ни помогать, ни мешать авторской песне не следует, так как в ближайшее время она сама тихо скончается. Пели Окуджава и Высоцкий, ленинградские авторы. Правда, из окончательной версии фильма Клячкина с Городницким вырезали. Надо полагать, сочли, что Фрумкин и Энтелис на экране исчерпали партийный лимит на лиц с соответствующими фамилиями.


А в «Востоке» разрешили проводить абонементные концерты, что мы, наивные, считали большой победой. Великодушия властей, однако, в этом не было - чистый расчет! Наглухо запретить авторскую песню означало сделать ее полностью бесконтрольной в «магнитофониздате» и на кухнях. А так - организовали худсовет, который рекомендовал (или нет!) песни к исполнению. Особенно активно трудились в этом худсовете тогдашний директор ДК пищевиков и представитель парторганизации. Женю трепали там постоянно, других авторов - тоже бывало...


Вышестоящие идеологи также трудились исправно. Хорошо помню одного тощего молодого человека. Оловянные глазки и комсомольский значок на лацкане аккуратного серого пиджачка:


- Полоскина можно, - солидно и строго начинает он, - Вихорева и Глазанова можно, Генкина... - он выдерживает содержательную паузу, - пожалуй, тоже можно. Клячкина, - веско заканчивает он, нельзя!

 


 

 

* * *


Было это снежной зимой, в середине 70-х. Женя официально пригласил нас с Наташей в гости. Повод был серьезный: он второй раз женился и хотел познакомить нас с женой.

 

Изящная и, видимо, по натуре застенчивая Виолетта с обожанием смотрела на мужа и повелителя, который удачно расположился непосредственно под собственным портретом, писанным маслом. Обстановка официального визита и смущенная хозяйка как-то не располагали к легкому трепу. Но вслед за нами в прихожую вошли замечательные гости. Он и она в белых овчинных тулупах, раскрасневшиеся с мороза. В Ленинград приехали из Польши. По-русски, впрочем, они говорили прекрасно, поскольку были филологами, специалистами по Андрею Платонову. Недели две собирались работать в Публичке и Пушкинском доме. Разговор пошел изумительно интересный, особенно для меня: о писателе Платонове (позор!) я слышал впервые... Женя удивил меня тогда тем, что, оказывается, прочел всего Платонова - и немногие послереволюционные издания, и самиздат. И в последующем достаточно часто именно Женя избавлял меня от иллюзий по поводу начитанности. Как по-настоящему интеллигентный человек, книги, музыку, живопись он знал серьезно и был к искусству и литературе неуемно любопытен.


Через год Виолетта родила девочку, которая оказалась неизлечимо больной. Так Жене выпало самое страшное - похоронить дочь; а потом, родив дочку Анечку, умерла Виолетта. После этого рано начавший седеть Женя побелел совсем...


Две девочки, две дочки, два сияния,

Два призрачных, два трепетных крыла...

 


 

 

* * *

 

Солнце нагрело палатку, и я проснулся. Первое, что вспомнил, - начался август…


Вода в озере была теплой. Угли в костре еще тлели - наши великовозрастные дети просидели почти до утра и теперь, соответственно, дрыхли. Их мамы накануне, предвидя такой оборот, поручили мне сварить крошкам утреннюю кашку, а сами, прихватив остальной мужской контингент, спозаранку отправились за ягодами. Так что мои одинокие кулинарные занятия сопровождал только радиоканал «Невский проспект».


- В исполнении артиста Леонида Мозгового вы прослушали песню Евгения Клячкина на стихи Иосифа Бродского «Письма римскому другу». Как сообщили вчера из Израиля, известный бард утонул, купаясь в штормовом Средиземном море...


Я тупо смотрел на приемник, и сказать, что это послышалось, было некому.

 
Клячкин Клячкин 22

 


Юрий Кукин

 

Наши судьбы переплетались без конца, как косички его дочки Нюши и спутанные волосы моего сына Миши и дальше они вместе играли, а мы с ним вместе выступали, и когда говорили о Ленинграде, как правило, все время говорили "Кукин - Клячкин", "Клячкин - Кукин", то есть наши фамилии были неразделимы, мы с ним очень много городов проездили вместе и пуд соли съели, естественно...


И вот я здесь по поручению клуба, нашего знаменитого клуба "Восток" поздравлял Женю с 60-летием. Это было 22 марта здесь в Ленинграде, от имени шестидесятников мне было поручено его 60-летие отметить, поздравить и спеть песню. Я спел оптимистичную песню, где поздравил Женю, сказал, что все у тебя в конце будет хорошо в конце.


Спустя четыре месяца я Женю видел последний раз. 22 июля я с ним встречался последний раз в гостях у его друга недалеко от Тель-Авива, сам Женя жил в Ариэле. 22-го у меня был концерт в Ариэле, устроенный Женей Клячкиным, и после этого мы вместе поехали в гости к его другу, где Женя был очень радостный, потому что все у него стало на места, все стало хорошо. Он поверил в свои силы, так как убедился на своем 60-летии, что его любят в стране, знают и уже собирался сюда ехать выступать. Я сказал, что я ему помогу, помогу сделать его гастроли, и мало того, у него появилась новая перспективная работа, он был в очень хорошем настроении, на этом мы и расстались. Больше я Женю не видел. 30 числа он от сердечного приступа погиб в 30 метрах от берега в Средиземном море, находясь в гостях у своего друга, к которому долго собирался, но наконец-то приехал. Вот так, не успев начать даже свой пикник, Женя решил искупаться, пошел в море, и в этом море оказалось ни конца ни края, остался только берег с друзьями.


До этого мы с Женей вместе были сопредседателями 1-го Израильского бардовского конкурса, который происходил в Центре Культуры, организован был Центром Культуры русскоговорящих репатриантов, живущих в Израиле наших ребят; уровень был очень высоким, людей там наших было очень много, и все как раз из Харькова, из Киева, все они были там тоже победителями, лауреатами, оказалось, что это такой уровень, как будто Союзный фестиваль был. Очень серьезные ребята, очень хороший фестиваль, и мы с Женей были сопредседателями и не могли никак выбрать лучшего. Мы дали десять мест, там за голову схватились, говорят: "Как так? Столько мы не можем призов давать". А мы говорим: "Мы не можем разделить, настолько высокий уровень, настолько интересные ребята."

 

После этого я, потрясенный увиденным, что культура наша туда заносится очень серьезно, и что все там рады тому, что происходит, что фестиваль действительно дело полезное даже для Израиля, шел по улице и неожиданно написал такую молодежную песню. Под впечатлением этого фестиваля, чирикнул, так сказать. Это не песня, так, три куплета всего. Очень довольный всем происходящим, я шел по улице и неожиданно в голове получилась такая песня. Я ее спел там по радио, не зная о будущих событиях, Женя был жив, он уехал в Ариэль, а я, значит, 21 числа придумал такую песню.

 

Жизнь, мой путь, увы, исповедим,
осознал я это в раннем детстве.
Раненую душу залечи, Иерусалим,
Мне никуда от этого не деться.
Мне никуда от этого не деться.

Я бродягой жил, любил и был любим,
кладов не искал, не ждал наследства.
Я прямым путем пришел в Иерусалим,
и никуда от этого не деться.
И никуда от этого не деться.

Я от солнца прячусь, я по улочкам брожу,
я гляжу - никак не наглядеться.
Я домой кусочек счастья увожу,
мне никуда от этого не деться.
Мне никуда от этого не деться.

 


Ну вот, сказал я "кусочек счастья", а увез огромное горе. Не стало Жени Клячкина. Не стало человека, с которым мы жили все эти года, не стало автора песен, новые песни он уже не напишет, не стало человека, которого любили, человека очень неповторимого, человека очень оригинального. Но нам остались его песни, осталась его ироническая улыбка, осталась его горечь, осталась его страсть и осталась любовь к нам, к нашей Родине, несмотря на то, что он уехал в Израиль, все его песни заполнены любовью к нашей стране, к нашей Родине. "Баллада о Пскове", "Мелодия в ритме лодки", его бесконечно любимый город Санкт-Петербург, Ленинград. "На Театральной площади", "Этот город, он на вид угрюм...", "Очень серый в городе туман..." и так далее. Все песни Клячкина всегда были отражением нашей действительности, наших бед, наших радостей - это осталось. Остался его облик, запечатленный на видео-, кинолентах. То есть он остается с нами.


Таланты не погибают, они умирают, они уходят, оставляя себя все равно на века в своих произведениях и в нашей памяти. Это очень печально, что так случилось, но смерть Жени была мужественной, красивой, если можно говорить о смерти так, - он отплыл от берега в бескрайнее море... и оставил нас на берегу.


Похоронили его в пустыне, то есть недалеко от основной трассы небольшое кладбище, где ни травинки, ни былинки. Даже нет дерева, которое бы склонилось над ним. В одной из песен Клячкина есть слова: "Спросит: "Любите цветы?" (А я люблю траву!)..." - там нету даже травинки. Это голая земля обожженная солнцем, его похоронили в саване, опустили в эту раскаленную землю, засыпали землей, закрыли плитой и сверху будет стоять такая же плита, как у всех. Там никаких нету отличий одной могилы от другой. Так что там лежит Евгений исаакович Клячкин, неподалеку от Ариэля.


Я спою песню Евгения Клячкина, единственную песню, которую я, в общем-то правильно играю, в какой-то степени. Я знаю все его песни, я их пел всегда, и "Сигаретой опиши колечко...", и "Не гляди назад, не гляди...", и многие, многие песни... Это песня без названия...

 

Сколько названо дорог...


Прощай, Женя Клячкин, прощай, мой друг. Пусть земля тебе будет пухом.


Клячкин Клячкин 11

Продолжение следует...

 

  

Tags: барды, исполнители
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments