Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Category:

ТАРИВЕРДИЕВ Микаэл Леонович (часть 1)





Народный артист РСФСР (1979)

Лауреат Государственной премии СССР (1977)

Лауреат премии Американской академии музыки (1975)

Лауреат премии звукозаписывающей фирмы «Виктор» (1978)







Микаэл Таривердиев родился 15 августа 1931 года в Тбилиси.   

Его дед по материнской линии, Гришо Акопов, был землевладельцем, занимался торговлей, владел большими фруктовыми садами на берегу Куры и большим трехэтажным домом в районе Дидубе. Сато, мать Микаэла Таривердиева, была одной из шестерых его дочерей, а Леон Таривердиев был родом из Карабаха. Принадлежность Сато Акоповой к богатому тифлисско-армянскому семейству не помешала ей в годы Гражданской войны увлечься большевистской идеей и при грузинских меньшевиках угодить в тюрьму. Леон Навосардович Таривердиев тоже примкнул к красным, и командовал конным полком, который первым ворвался в Тифлис, когда громили меньшевиков. По семейному преданию в эти дни родители Микаэла и познакомились. 

Микаэл был единственным и долгожданным ребенком. Поэтому Сато Григорьевна всю себя посвятила сыну. В своей книге «Я просто живу» Микаэл Леонович написал: «Всему, что было во мне хорошего, я научился у моей матери. А все плохое – это то, чему я не смог у нее научиться». 


Когда Микаэлу было шесть лет, родители отдали его в музыкальную школу при Тбилисской консерватории. К восьми он уже был автором нескольких фортепианных пьес, а к десяти - целой симфонии. При этом Таривердиев в своих мемуарах вспоминал, что во времена его детства в Тбилиси самым сложным для него была не учеба в школе, а решение совершенно иной проблемы - он должен был выбрать, в какой из двух известных в городе мальчишеских «банд» участвовать. К счастью, самым большим грехом этих «банд» было выяснение отношений между собой с помощью кулаков, а предводителями этих отрядов были Володька Бураковский, позже – академик и знаменитый кардиолог, а другого звали Женька Примаков. Тоже весьма известный человек. 


Таривердиев написал гимн школы № 43, в которой учился. Там же произошел эпизод, проявивший характер Микаэла. Директор школы ударил его одноклассника, и мальчик, сын школьной учительницы, оглох. Микаэл Таривердиев выступил на комсомольском собрании и осудил директора. Директор вызвал Сато Григорьевну и сказал: «Либо вы забираете его из школы, либо он вылетит из нее с волчьим билетом». Мама забрала Микаэла, и ему пришлось заканчивать последний класс в вечерней школе. Детство Таривердиева рано закончилось еще и потому, что в 1949 году его отец, который работал Директором Центрального банка Грузии, был арестован. Несколько месяцев Сато Григорьевна с сыном скрывались, переезжая с квартиры на квартиру, голодали. Микаэл  в своем дневнике написал: «Я помню, что деньги у нас исчезли совершенно. Мы сидели на картошке и чае. Не знаю почему, но я переносил это легко. Подрабатывал частными уроками музыки». 


Талантливый юноша рано обратил на себя внимание балетмейстера театра оперы и балета Геловани, с которым Таривердиев встретился во время учебы в Тбилисском музыкальном училище. Геловани впечатлило то, как юный Таривердиев играл на рояле, свободно воспроизводя только что услышанное произведение. По поручению Геловани 16-летний юноша написал два одноактных балета – «На берегу» и «Допрос», которые были поставлены силами хореографического училища. Премьера состоялась в Тбилисском оперном театре имени Палиашвили, и эти балеты в течение двух лет входили в репертуар театра. Это был первый профессиональный успех и первая работа на заказ Таривердиева. Первого гонорара за созданные произведения Микаэлу хватило, чтобы купить себе шляпу. Тбилисское музыкальное училище Таривердиев закончил за год, поступил в Ереванскую консерваторию, но через полтора года уехал в Москву, чтобы поступить в институт имени Гнесиных. 

С поступлением Таривердиева в Гнесинку связана интересная история. В Ереване 18- етний Микаэл однажды чуть было не женился на племяннице Арама Хачатуряна. Была объявлена помолвка, но в отсутствие Таривердиева у его невесты случился роман с известным музыкантом, и узнав об измене, Таривердиев расстался с девушкой. В Москве, увидев Микаэла на экзамене, Арам Ильич спросил: «Как ты собираешься после всего этого ко мне поступать?» Микаэл Леонович ответил: «Если вы сочтете меня недостойным, то не примете». Выдержав конкурс в 7 человек на место, Таривердиев единственный с оценкой «5+» поступил в класс Арама Хачатуряна, и стал его любимым студентом. В институте наметились интересы Таривердиева-композитора: камерная вокальная музыка, опера и киномузыка. 


В 1953 году, после смерти Сталина, был освобожден его отец. «Мир мне казался огромным, бескрайним. Я был молод, полон сил, наивен, восторжен и чрезвычайно глуп. Впереди, мне казалось, меня ждет только радость» - писал Таривердиев, живший в тот момент в общежитии, и вкушавший все радости студенческой жизни. Из-за неустроенности и бедности, чтобы заработать на жизнь, Таривердиев разгружал вагоны на Рижском вокзале. В то же время он познакомился со студентами из ВГИКа, которые искали композитора для своей курсовой работы. Шла сессия, всем было некогда, но Микаэл Таривердиев, учившийся в тот момент на четвертом курсе, был рад стать автором музыки к своему первому фильму «Человек за бортом». А в 1958 году, участь на пятом курсе, он написал музыку к другому фильму -  «Юность наших отцов». За этими работами последовали и другие.  


В институте имени Гнесиных  Таривердиев написал свои первые вокальные циклы. Так же состоялся его дебют как композитора в Большом зале Московской консерватории, где его романсы исполнила Зара Долуханова,  которая однажды ему сама позвонила и попросила ноты его вокальных произведений. Встреча Таривердиева и певицы состоялась у Долухановой дома. Певица заинтересовалась вокальным циклом и сказала, что хочет его исполнить. Так романсы Таривердиева впервые прозвучали в зале имени Чайковского: «Помню, как я фланировал накануне концерта возле зала... Там висела афиша - она врезалась мне в память: «Микаэл Таривердиев, первое отделение, Сергей Прокофьев - второе отделение». От лицезрения напечатанной афиши мне хотелось закричать: «Люди, посмотрите на афишу!» А люди равнодушно проходили мимо» - писал позже Таривердиев. Романсы имели большой успех. 


В середине шестидесятых, после удачного и яркого опыта работы в кинематографе и появления большей части академических вокальных циклов, Таривердиев провозгласил в своем творчестве «третье направление», суть которого - поиск возможностей донести поэзию просто, без поставленного голоса, обращаясь к микрофону тихим, но слышным и естественным голосом. Так как у Микаэла Таривердиева не было певцов, готовых к такому эксперименту, он стал исполнять свои произведения сам.

Так появились монологи на стихи Григория Поженяна, речитативы на стихи Хемингуэя, вокальные новеллы на стихи Ашкенази, монологи на стихи Вознесенского.



С попыткой создать новый стиль исполнения связана работа композитора и со многими исполнителями. Микаэл Таривердиев повлиял на стиль Елены Камбуровой, подготовив с ней первые концертные программы, создал вокальный дуэт Галины Бесединой и Сергея Тараненко, вокальное трио «Меридиан». Дебют Аллы Пугачевой в кинематографе также связан с музыкой Таривердиева в музыкальной сказке «Король-Олень». Позже композитор отошел от эстетики «третьего направления». Но стремление к внятности, диалогу, выполнению своей миссии - провозглашать вечные истины и быть услышанным - оставались принципами его творчества, независимо от инструмента или жанра. Как и ответственность перед людьми за свою профессию.



Алла Пугачева рассказывала: «Он вообще вывел меня на сцену. Девчонкой я спала на диванчике под репродуктором. Каждое воскресенье я слушала передачу «С добрым утром». И вот однажды я услышала песню Таривердиева «Я такое дерево». Мне было лет пятнадцать тогда. Я просто заболела этой песней, довольно странной и в то же время мелодичной. Он был одним из моих прародителей, из тех, кто заставил меня подумать о том, что я что-то могу воспроизвести, а не только саккомпанировать. Так что мне захотелось самой изобразить что-то голосом. И потом тоже. Это веха в моем творчестве. Вокруг него столько певиц было интересных. А доверить партию главной героини в «Короле-олене» - почему-то он именно мне доверил... Он называл меня ребенком, как правило. Я была такой худенькой тростиночкой и достаточно чистым существом. Он говорил, что я ребенок из благородных мещан. Ему это очень нравилось и совпадало с его понятиями о чистоте. И его чистые роли в кино нужно было озвучивать. Я озвучивала «Короля-оленя» и «Иронию судьбы». И в том, и в другом случае героинями были чистые, любящие, ранимые, беззащитные, как дети внутри себя. И он почувствовал это во мне». 

Таривердиев быстро стал авторитетом в кино. В начале 60-х его пригласили преподавать во ВГИК. Михаил Ромм советовался с Таривердиевым о том, какой должна быть музыка в его картине «Девять дней одного года». Композитор ответил: «Никакой». 

– Микаэл Леонович ценил тех режиссеров, которые не использовали в фильмах музыку как несущее начало, – говорила позже жена композитора Вера Таривердиева. – И он нередко повторял такую фразу: «Не люблю режиссеров и иностранцев».  

Легче всего, по свидетельствам коллег, Таривердиеву работалось с Михаилом Каликом, с фильмом которого «Человек идет за солнцем» связан первый публичный успех Таривердиева. Однажды режиссер и композитор должны были ехать представлять эту  картину на кинофестиваль во Францию. Но Калика, побывавшего в лагерях, не выпустили, а ехать один Таривердиев отказался, несмотря на то, что Иван Пырьев, возглавлявший Союз кинематографистов СССР, его предупредил: «Не поедешь – станешь невыездным». 

– Так и произошло, – говорила позже Вера Таривердиева. – 12 лет Микаэла Леоновича не выпускали за границу. Об этом мало кто знает, считая его очень советским человеком. А он не был ни советским, ни антисоветским – в этом смысле его можно назвать никаким. 

При всей кажущейся безупречности карьеры отношения композитора с властями и Союзом композиторов были довольно сложными: «Вокруг меня была создана такая атмосфера, как будто меня вообще не существует. Нет такого человека. Вот был ответ. Не то чтобы давили, убивали, но примерно до конца семидесятых меня не существовало... Это было такое удушение через подушку, не явное. Это была совершенно другая линия, чем, скажем, со Шнитке. Скандалы, крики, организация официального и общественного мнения - у меня этого не было... Публично со мной не связывались, но любезно делали вид, что меня нет. И меня это вполне устраивало. Я жил своей отдельной жизнью» - писал Таривердиев. 

Огромную популярность принес Таривердиеву фильм «Семнадцать мгновений весны». Но работать с Татьяной Лиозновой Таривердиеву было непросто. Таривердиев рассказывал: «Новая работа, как всегда, началась с телефонного звонка. Звонила Татьяна Лиознова. Просила прочесть сценарий фильма «Семнадцать мгновений весны». Я подумал, что речь идет об очередном шпионском фильме (а я тогда работал с Вениамином Дорманом над первой серией его «Резидента»). Мне это было не очень интересно, и я, честно говоря, был в нерешительности - делать его или нет. Но когда прочел сценарий, понял, что здесь есть большие возможности для музыки. И стал искать ключ к решению… Я, как всегда, когда пишу музыку к фильму, стараюсь поставить себя на место героя. Писать музыку к обычному политическому детективу было неинтересно, да, наверное, и неправильно. И я стал думать о том, что испытывает человек во время этой страшной войны, когда был заброшен в Германию за много лет до нее. Ведь Штирлиц - герой собирательный, такой человек существовал, их было трое, тех, кто работал в высших эшелонах немецкой власти. Двое были раскрыты и погибли, один остался жив. Так что же должен чувствовать этот человек? Ну конечно, меру ответственности, чувство долга. Но что главное? Мне казалось, что он должен чувствовать тоску по дому. Может быть, я и не прав, но ведь я разведчиком не был. А что такое тоска по дому? Это тоска по людям, по жене. Это очень романтично, но что-то не то. А может быть, все-таки тоску по небу, своему небу?.. Ведь небо везде разное. Вот одно небо ялтинское - оно совершенно другое, совершенно другое, чем в Москве. Небо в Берлине - тоже. Состав воздуха, химический, наверное, один и тот же, я понимаю. Но оно другое, это небо. Небо совершенно другое в Америке, небо другое в Японии, небо другое в Мексике. Я видел это. И не потому, что там жарче или холоднее. Оно другого цвета, оно вызывает другие ощущения. И вот я сделал эту тоску. Не по березке, а по небу. По российскому небу.

На эти песни пробовались многие певцы. Мулерман, Магомаев. Муслим даже записал их. Но когда стали ставить в картину, не понравилось. И мы стали переписывать их заново, уже с Иосифом Кобзоном. Он приезжал ко мне каждый день в течение месяца к десяти утра, и я с ним занимался, делал песни. Спел он их блестяще. И в отличие от многих других, с кем мне приходилось работать над голосом, над интерпретацией, Иосиф не забыл уроков. Он не только в течение многих лет исполнял эти песни на том же замечательном уровне, на каком они были записаны, но и тот Кобзон, манеру которого знают миллионы людей, во многом проявился тогда, на этой работе. Он настоящий профессионал. Кстати, он записал еще несколько песен для этого фильма, которые в него так и не вошли, но были выпущены на гибкой пластинке. У меня их нет - ни нот, ни записи. И вообще я сейчас даже не помню, какими они были. А Магомаев обиделся на меня тогда страшно. Дело не в том, что он пел плохо или хорошо. Просто для этой картины нужен был не его голос. Голос Кобзона попал в изображение, прямо в «десятку».

Консультанты картины (одним из них был знаменитый Цвигун, конечно, он проходил в титрах под псевдонимом) рассказывали нам, что во время войны, а может быть и раньше, разведчики, которые по многу лет работали за рубежом, годами не могли встречаться с домашними, женами, детьми. Из-за этого с ними происходили психологические срывы. Для того чтобы их поддержать, устраивались так называемые бесконтактные встречи. Ну скажем, жену разведчика привозят в какую-то нейтральную страну. Разведчик приезжает туда же. И на вокзале, или в магазине, или в кафе в какой-то определенный час они видят друг друга, не общаясь, не разговаривая, чтобы не подвергнуть разведчика опасности. Эти женщины приезжали легально. Эпизода такой встречи с женой в сценарии не было. Сделать ее решила Лиознова, уже по ходу съемок. В кафе входит жена разведчика с покупками, в сопровождении человека из посольства, даже не зная, что именно в этот день, прямо сейчас она увидит своего мужа. А в этом кафе уже находится Штирлиц (все детали были воссозданы по рассказам). Сопровождающий просит посмотреть вправо, только незаметно, и она видит мужа. Малейшая реакция может стоить ему жизни. Когда мне рассказали о таких встречах, меня это просто потрясло. И я написал музыку. Восьмиминутную прелюдию. Этот эпизод в фильме получился беспрецедентным по длительности звучания музыки. Восемь минут и ни одного слова. Сопровождающий говорит: «Сейчас я отойду, куплю спички», - и начинается сцена, где Штирлиц встречается с женой взглядами. На этом месте были убраны все шумы - все реальные звуки кафе, звон посуды, стук приборов, все скрипы, проходы - весь звук был вынут, звучала только музыка.
 

Сцена встречи с женой по кинематографическим меркам бесконечно большая. Она идет почти двести пятьдесят метров, то есть около восьми минут, без единого слова, без всякого движения, только наезды камеры. По всем киношным стандартам, это должно быть бесконечно скучно, это просто невозможно, и по идее должно было быть сокращено метров до двадцати. Лиознова оставила двести пятьдесят и выиграла партию. Этот эпизод получился одним из самых сильных.


А вот когда Штирлиц остается наедине с собой и готовится отметить 23 февраля - День Красной Армии - и, испытывая чувство ностальгии, поет народную песню (это тоже идея Лиозновой), получилось фальшиво. Я ужасно противился этой сцене. И до сих пор считаю, что это единственный фальшивый момент в картине. Я считал так тогда, так считаю и сейчас. 

Вообще же Лиознова относится к редкому типу режиссеров, которые не боятся композитора, которые понимают, что удача композитора обязательно скажется на удаче фильма. Что концепция фильма рождается только тогда, когда все кинематографические линии, соединяясь вместе, рождают концепцию. А сколько раз мне приходилось работать с режиссерами, и, казалось бы, в результате появлялись удачные работы, но они пугались успеха музыки...

Кстати, отношения с Лиозновой в конце концов тоже были испорчены. Случилось так, что, когда работали над фильмом - а это продолжалось три года, три года каторги, когда ничего, кроме этого, не было, - я подружился с Юликом Семеновым. Уже на самом последнем этапе работы Лиознова, как это принято в советском кино, решила вставить себя в титры в качестве сценариста. Я в этом ничего особенного не видел, тем более что какие-то сцены переделывались, и переделывались основательно, как всегда бывает в кино. Но Семенов встал на дыбы. Не из-за денег. Просто из принципа. И вот они обратились ко мне как к третейскому судье, я был приятелем и того, и другого. И я сказал Лиозновой: «Таня, ты не права». Она пришла в дикую ярость. Отношения наши были испорчены на много лет. Но Семенов не дал поставить ее фамилию рядом со своей. Какая-то правда, конечно, была и на ее стороне. Нет сценариев, которые снимаются один в один. Режиссер всегда что-то добавляет.

Картина была сдана. В Госкино ее приняли замечательно. Но ее плохо приняло Политуправление Вооруженных Сил. Военные были оскорблены тем, что по картине якобы получалось, что войну выиграли разведчики, а не военные, да и самой войны в фильме нет. Но это и не предполагалось. Тогда Лиознова, для того чтобы картину выпустили, что-то подсняла, подставила хронику. Картина вышла. Но в Политуправлении были настолько недовольны, что, когда картину выдвинули на Госпремию СССР, они ее завалили. Кстати, Лиознова была на меня так зла, что в титрах поставила мою фамилию после фамилии звукорежиссера. А уж о списке на Госпремию не могло быть и речи. Конечно, она меня не вставила. На премию были выдвинуты Лиознова, Тихонов, Семенов, оператор Петя Катаев - никуда не денешься. А меня она вычеркнула. Ну и плевать, дело не в этом, это я пережил». 


Картина имела бешеный успех. В том числе и музыка - у меня начался новый наворот известности. Песни исполнялись по радио, телевидению бесконечно. На телевизионном фестивале «Песня-72» обе песни получили две первые премии. Меня просто разрывали на части. Видимо, это плохо перенесли мои коллеги в Союзе композиторов. На фоне оглушительного успеха картины пошла странная волна. Вдруг мне говорят на радио: «Нам звонили из французского посольства, французы протестуют против этого фильма, потому что музыка «Семнадцати мгновений весны» содрана с фильма «История любви» у композитора Лея». Вдруг звонок из музыкального отдела студии Горького. Туда тоже звонили то ли из французского посольства, то ли из Франции. Поначалу это было смешно, и я смеялся. Вдруг раздался звонок из Союза композиторов: «Приезжайте, пожалуйста». Я приезжаю. На столе секретарши Хренникова лежит телеграмма, в которой написано буквально следующее: «Поздравляю с успехом моей музыки в вашем фильме. Франсис Лей». Это было написано по-французски, и тут же приколот листочек с переводом. Что за бред? Какая-то шутка, и я в очередной раз посмеялся. Наверное, я сделал глупость, что оставил этот листочек на столе и ушел. Читали телеграмму все кому не лень. И вот тут пошел другой наворот. События катились, как снежный ком: «Микаэл украл музыку». «Но, друзья, вы же знаете музыку к этому фильму, сравните!» Может быть, там похож первый интервал, но похож только он, одна интонация в самом начале, но это ничего не означает, тем более что моя музыка написана раньше - фильм же снимался три года, поэтому картина Лея успела выйти раньше. Но дальше - больше, дальше - больше. И я вижу, что мою музыку выкидывают из радиопрограмм, перестают передавать по телевидению. Мои друзья из издательства «Музыка» предлагают напечатать рядом мои ноты и ноты Лея, чтобы было очевидно, что эта музыка ничего общего не имеет. А я тем временем выступаю с концертами, езжу из одного конца страны в другой. И вот среди записок, которые всегда бывают на моих концертах, попадаются такие: «Правда ли, что Советское правительство заплатило сто тысяч долларов штрафа за то, что вы украли музыку?» Я отвечаю: «Неправда». А дальше - больше. Мне просто прохода не давали. Все это продолжалось три месяца. Радость от успеха картины была перечеркнута. А слухи расползались с невероятной стремительностью. И я решил найти Франсиса Лея.

Как? Понятия не имею, как его искать. Тогда я решился обратиться во французское посольство и спросить, что означают их звонки? Я позвонил. Попросил советника по культуре. Тот прекрасно говорил по-русски. Предложил мне повидаться. В два часа дня у Союза композиторов. Он подъехал на машине, и я подъехал на машине, мы с ним встретились. Он говорит:

- Господин Таривердиев, никто из посольства никуда не звонил. Нам очень нравится ваша картина. Но если бы даже кому-то из нас, непрофессионалов, пришло бы в голову, что ваша музыка похожа на музыку Франсиса Лея, неужели вы думаете, что французское посольство стало бы звонить на советское радио и советское телевидение? Да бог с вами! Скажите лучше, как вам помочь?

- Я хочу найти Лея, мне нужно, чтобы он прислал телеграмму в Союз композиторов.

- Хорошо, - пообещал советник, - приезжайте в посольство.

Мы выпили с ним кофе в Союзе композиторов, он сел в машину, уехал. И я сел в машину и поехал. А за мной пошла другая машина. Черная «Волга». Вглухую. Внаглую. Совершенно не скрываясь. Куда я - туда и она. Я понимаю, кто это. Время-то брежневское - тайные встречи в посольстве и даже звонки не проходили. Да, еще мне стали звонить корреспонденты зарубежных газет:

- Господин Таривердиев, вас травят в Союзе композиторов, вас кругом травят, дайте нам интервью.

Я понимал, что если я дам интервью, мне вообще уже никакой жизни не будет, придется уезжать. А как уезжать? Уезжать я не мог. Здесь мама, отец, мама больна. Все истории - и с Володей Ашкенази, и с другими - мне были хорошо известны. А меня практически выталкивали, отсюда выталкивали свои, а туда втаскивали чужие. Постоянно какие-то корреспонденты дежурили перед домом, под окнами стояли их машины:

- Дайте интервью, что вас преследует советское радио...

Я не хотел и решил - может быть, это самый глупый вариант - поехать в посольство и по прямой связи искать во Франции Лея. Я был в таком бешенстве, что был готов на все. Абсолютно на все. Так вот, за мной пошла машина. И я понял, что КГБ висит у меня на хвосте. Прямо история со Штирлицем. Я доехал до дома и позвонил своей сестре Мире. Только набрал телефон - щелчок, я его сразу услышал:

- Мира, ты все знаешь. Меня преследуют корреспонденты американских, французских, немецких газет. Меня травят в Союзе композиторов, меня убивают на телевидении и радио. Я решил любой ценой пробиться в посольство, меня ждут там в два часа.

- Зачем ты мне рассказываешь? Я все знаю. - Мира опешила.

- Нет, ты послушай. - И я по телефону все подробно рассказываю, чтобы ОНИ все слышали: - Мне все это надоело, я больше так играть не буду. Я решил идти до конца. Я сделаю это. И бросил трубку.

Прошло минут двадцать. Звонок в дверь. Входят два мальчика, вполне интеллигентного вида, показывают комитетские книжки:

- Здравствуйте.

- Здравствуйте.

- Вы поймите, мы в курсе дела, мы знаем, что с вами происходит. Мы не хотели вмешиваться. Но сейчас вы готовы сделать шаг, последствия которого должны понимать.

- Я все понимаю. А что мне делать? Мне не оставляют другого выхода.

- Вы хотите связаться с Леем? Мы попробуем вам помочь. Не надо ездить в посольство, это же все будет в вашем досье.

Вот так мы поговорили, и они уехали. Тут объявляется Отар Тенеишвили - он долгие годы сидел в Париже представителем «Совэкспортфильма»:

- Микаэл, я найду Лея, я с ним знаком.

И в течение трех дней Лей нашелся. Прислал телеграмму. Он возмущен тем, что его оклеветали. Он счел это провокацией: никаких телеграмм он, конечно, не писал, так же, как никто не звонил никуда из посольства Франции. Когда стало ясно, что телеграмма была фальшивкой, тот же Отар подключил к этому делу Петровку, 38. Люди из МУРа забрали телеграмму из Союза и выяснили. Кто-то пошел на Центральный телеграф, прямо около Союза композиторов, взял международный бланк, напечатал текст на латинской пишущей машинке, на простых листках бумаги, вырезал их, наклеил и принес в Союз. Когда стали спрашивать, кто получал телеграмму, кто за нее расписывался, как она оказалась на столе в иностранной комиссии, кто ее сразу перекинул Хренникову, кто ее принес? Никто не знал.

Сейчас это кажется смешным. Но если бы вы знали, как это было унизительно! Мне, которому всегда говорили - моя музыка может быть плохая или хорошая, - но что у меня есть свой стиль, что моя музыка узнаваема мгновенно, нужно отмываться, доказывать, что я не украл! А с каким удовольствием участвовали в этой истории мои коллеги! Как им было приятно! Более того, с тех пор очень долгое время на концертах в разных концах страны меня спрашивали: что это за история, была она или нет. И я помню этот восторг: украл или не украл. И я перестал доверять им всем. В том числе и публике. Когда раньше я выходил на сцену, я всегда любил зал, где бы и какой бы он ни был. Я перестал его любить. Я еще какие-то годы выступал с концертами, выходил на сцену. Но вот это я всегда помнил. Помнил то любопытство, с которым смаковали подробности сплетен. Музыка интересовала меньше. Скандал - больше. Вот такая история. С тех пор я не люблю публику.

Говорят, что это сделал Никита Богословский. Вообще, похоже. Но недоказуемо. Все это - начало семидесятых. Другое время, другие настроения. Меняются друзья. Общаемся все меньше, скорее только тогда, когда соприкасаемся по работе или на вечерах, концертах друзей...»




Продолжение следует...

Tags: композиторы
Subscribe

  • Исполнилось 95 лет со дня рождения Махмуда Эсамбаева.

    Ему было 16 лет, когда началась Великая Отечественная война. В составе фронтовой концертной бригады Эсамбаев неоднократно бывал на передовой,…

  • Фоменко Пётр Наумович

    Музыкальность и хулиганство, которое в действительности было не чем иным как способом противопоставить себя неким устоявшимся рамкам в…

  • Пуговкин Михаил Иванович

    В августе 1942 года Михаил Пуговкин был тяжело ранен и попал в госпиталь. Когда юный боец пришел в сознание, ему тут же сообщили, что придется…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments