Андрей Гончаров (andrey_g) wrote in chtoby_pomnili,
Андрей Гончаров
andrey_g
chtoby_pomnili

Categories:

ПИЛЯВСКАЯ Софья Станиславовна (часть 2)




Кавалер ордена Трудового Красного Знамени (1948)

Лауреат Государственной премии (1951, за роль Христины Падера в фильме «Заговор обреченных»)

Кавалер ордена Почёта (1996, за заслуги перед государством и многолетний добросовестный труд)

Кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» III степени (1998)





«Десять лет без права переписки» — таков был официальный ответ властей родственникам Станислава Пилявского. О настоящей судьбе отца Софья Станиславовна узнала только полвека спустя: несколько дней его с другими арестантами в закрытом товарном вагоне возили вокруг Москвы, создавая видимость отправки на Север. А потом, доставив на Лубянку, и не добившись нужных показаний, расстреляли. О жизни после того, как она стала «дочерью врага народа», Софья Пилявская рассказывала: «Нам рассказали, что мой брат уволен с работы, дочь отца от второго брака исключена из комсомола. Отца обвиняли в сотрудничестве с тремя разведками (по числу знания языков?!), газеты не стеснялись в выражениях: «волчьи глаза матерого хищника», «подлый изменник» и т. п… Отношение окружающих было разное: большинство избегали, кто-то сочувствовал открыто (таких было мало), а кто-то - только взглядом, кивком, наспех. Фадеев, заходя к нам, прижимал меня к себе и говорил: «Ну прости, ну прости меня!» …Когда на спектакль приезжало правительство, за кулисами было тесно от незнакомых людей и "штатские" перед моим выходом на сцену проводили руками по бокам (нет ли оружия?). А сколько пришлось претерпеть мужу из-за того, что я стала дочерью «врага народа»! Первый инфаркт случился у него в 33 года, последний - в 48. А где-то между - повестка из НКВД. Его вынуждали к «сотрудничеству». Сперва вежливо, потом все настойчивей, с намеками – «не выпустим». Физически его не тронули, но к концу «беседы» - когда поняли, что он не согласится, - не выбирая выражений, срываясь на крик, смешивая матерные слова с угрозами, стуча кулаками по столу, выгнали».

 


Софья Пилявская, тем временем, продолжала работать в театре. Она рассказывала: «Очень просто и доброжелательно приняли меня в свой круг красивые молоденькие актрисы Нина Ольшевская, Ирина Вульф и прекрасная Вероника Полонская (за год до моего появления в театре она пережила гибель Маяковского, и сейчас еще на ней лежала печать того потрясения). У моих новых подруг были мужья, а у Нины и необыкновенно обаятельный смешной малыш лет двух-трех - будущая звезда Алексей Баталов. Я часто помогала купать его. Когда Нина стала женой Виктора Ардова, в их доме я встречала Олешу, Светлова, Ильфа и Петрова, Эрдмана, познакомилась с опальной Ахматовой и ее сыном... На репетиции «Мертвых душ», где у меня была такая фраза: «Ах, боже мой, Павел Иванович!» - я впервые увидела Булгакова. Элегантный, холодный, даже чуть чопорный с чужими, на генеральном прогоне «для своих» он был взволнованным, восхищенным, благодарным. Однажды Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна пригласили нас на слушание «Записок покойника» («Театральный роман»). Было так интересно узнавать скрытых под смешными псевдонимами мхатовцев! Мы буквально падали со стульев, так это было остро, а иногда и беспощадно».

 


Так же Пилявская много рассказывала в своих воспоминаниях о Константине Сергеевиче Станиславском: «Начиная с осени 1934 года, Константин Сергеевич редко бывал в театре, а с начала сезона 1935 года врачи совсем запретили ему приезжать в театр. И вот однажды он вызвал меня к себе домой. И сказал: «Почему вы так самонадеянны? Думаете, что всего достигли? Верите комплиментам? Почему не приходите ко мне? Я могу вам помочь. Почему вы перестали учиться? Ведь так просто позвонить по телефону и узнать, когда я свободен. Меня предали «старики»! Не верят в Систему. Но вы — молодежь, должны использовать мой опыт». Тоскливо и страшно было его слушать. Ведь Константин Сергеевич не знал, что к нему не пускали даже «стариков», которые хотели только навещать его, не затрудняя делами, не говоря уж обо всех других! Домашний доктор Шелогуров держал в постоянном страхе супругу Станиславского, говоря ей, что малейшее волнение может трагически отозваться на сердце Константина Сергеевича, и она верила, и деликатно отстраняла даже близких старых друзей. Его отгородили от всех глухой высокой стеной. И никто не смел открыть ему глаза, потому что это действительно могло кончиться катастрофой. И что я могла сказать этому гениальному человеку — Учителю с верой и непосредственностью ребенка?! Ничего. Отпуская меня, Константин Сергеевич сказал: «Дайте мне слово, что придете. Приводите своих молодых товарищей. Может быть, еще не все потеряно!» И я дала слово — и солгала. Константин Сергеевич вправе был думать, что я тоже предала его. Вспоминается еще один давний случай со спектаклем «Фигаро». Когда дошло до сцены суда, мы, несколько актеров, стоявших на сцене на балконе, вдруг увидели, как в ложе открылась дверь и, пригнув свою прекрасную белую голову, появился Станиславский. Мы шепотом вниз: «Ка Эс!» (Так почти все в театре за глаза называли Константина Сергеевича.) Что тут началось на сцене! Как засверкал темперамент, как яростны стали схватки «противников»! Судья — Тарханов и его присяжные, не видя ложи и не слыша нашего шепота, секунду недоумевали, а потом включились, подхватив этот бешеный внутренний ритм. Как говорил Константин Сергеевич, ничто не слишком, если есть на то право, то есть — талант. Публика восторженно реагировала и после конца акта благодарила актеров громом аплодисментов. В начале последнего антракта всех участвующих позвали в нижнее мужское закулисное фойе — вызывал Константин Сергеевич. Когда мы пришли, там уже был весь мужской состав спектакля. Константин Сергеевич стал говорить, что он рад тому, как сохранился и, более того, расцвел спектакль, благодарил за полную отдачу сил всех исполнителей. Как же было стыдно (и наверное, не мне одной) за то, что не всегда этот шедевр Станиславского игрался так, как для него. Вспоминаются гастроли Художественного театра в Киеве в 1936 году в помещении Театра имени Франко. Задолго до начала каждого спектакля у театра шумела взволнованная толпа, а по окончании эта же толпа — молчаливая, сосредоточенная — ожидала появления своих кумиров. Сейчас вряд ли кто-нибудь из артистов представляет себе, какая это была горячая любовь, какое поклонение! Каждый из них был национальной гордостью — и не менее. Тогда наши драгоценные «старики» были еще в полной силе, они играли много и с радостью, не берегли себя, и зрители платили им горячей любовью. В один из вечером мы небольшой группой подошли к входу гостиницы и увидели, как со стороны театра двигается довольно большая толпа и над ней возвышается Василий Иванович Качалов — его несли на руках, как знамя, а он — в одной руке пенсне, в другой трость, лицо растерянное — восклицал: «Друзья, прошу вас, не надо, прошу вас!» Василия Ивановича бережно донесли до входа в отель, поставили на ноги и устроили овацию. Однажды актер Миша Названов не успел подхватить падающего Качалова, и тот упал в рост. Названов даже заплакал от страха, а Василий Иванович в антракте уверял всех, что специально просил изменить мизансцену. А я, стоя на выходе за спиной Книппер-Чеховой, нечаянно наступила на шлейф ее платья, и, когда Ольга Леонардовна быстро двинулась к выходу на сцену, нитки затрещали. Я обмерла и чуть не ахнула в голос от ужаса. Ольга Леонардовна на ходу обернулась ко мне и приложила палец к губам. И после на мои извинения — никаких замечаний, ни малейшего раздражения. Вот такими были наши неповторимые «старики». И порядки, установленные ими в театре, были иными, чем теперь. «Старики», да и все мы приходили в театр за полтора-два часа до спектакля. На сцену проходили не позднее второго звонка, а некоторые и по первому. Театр для каждого был священным местом, и спектакль, действие, актерская работа и вообще всякая работа по созданию спектакля были превыше всего».

 


После того, как началась Великая Отечественная война, в октябре 1941 года труппа МХАТа была эвакуирована в Саратов. Об эвакуации Софья Пилявская рассказывала: «Помню, по приезде расположился наш табор в театральном буфете. Я задремала и вдруг проснулась. Прямо надо мной сидела и принюхивалась большая крыса. Замерев, я в ужасе смотрела на нее. Увиденное казалось мне символом всего тоскливо-мучительного, что ждало нас впереди. Как только в городе узнали о нашем приезде, цены на рынке подскочили. Почему-то нас не любили (и это мягко сказано) жители окрестных сел и кое-кто из саратовцев. Однажды я, замерзшая, в коротких резиновых ботиках, достояла свою очередь за картошкой, а торговка с воза отрезала: «Проходи-проходи, курчава шуба!» (на мне была шуба из мерлушки). Я чуть не со слезами спрашивала, почему, но никто не вступился: все боялись, как бы и им не отказали. Наша коммуна кормилась, доедая привезенные из Москвы остатки круп, жаря оладьи Бог знает из чего и на чем. Неприкосновенный запас муки, заветную банку консервов и тайный «погребок» мы хранили для новогоднего праздника. За стол тогда вместе с нами сели драматург Николай Эрдман и поэт Михаил Вольпин, которых незадолго до этого незаметно увели наши мужчины, которые оказались на станции при выгрузке заключенных из теплушек. В гостинице их отмыли, сожгли лохмотья, подлечили... А в новогоднюю ночь в дверь постучали, и вошел военный: «Эрдман и Вольпин здесь?» Наступила мертвая тишина. Увидев наши лица, вошедший улыбнулся: «Не пугайтесь, их приглашают в ансамбль НКВД как авторов». Ах, какое мы испытали облегчение! Все кинулись обнимать порученца, чем-то поить, кормить, играли туш на гитаре... Вот такие сюрпризы преподносила тогда судьба. После праздников решили «делать коммерцию». Ведущая актриса держала на руке розовое в оборках концертное платье: «А вот кому, вечернее!» Замшелый дед, колупая Колину калошу, спросил меня, сколько. «Триста рублей», - заученно ответила я. «А по харе тебе этой калошей не дать?» Появилась тетка с маслом в двух бидонах: «Меняю на колун». Кто-то из наших сбегал за топором. Тетка сплюнула: «Колун, который на шею, - дочка замуж выходит». Еще она купила мое платье: «Не больно модно - пуговиц мало, но у мине пять кобылиц-дочек, какой-нито сойдет». Наши над моим рассказом смеялись, а я ночью тихонько ревела от обиды... Однажды на стене умывальника в гостинице появилось объявление: «Вчера я забыл здесь мыльницу с кусочком мыла - надо бы вернуть. Иван Москвин» (уж не знаю, вернули ли, но записка эта сейчас в музее театра). В ноябре 42-го появилась уверенность, что самое страшное позади. Театр возвратился в Москву, Школа-студия МХАТ приняла первых абитуриентов».

 


Осенью 1943 года МХАТ отправил на фронт большую группу артистов для обслуживания воздушных частей  Западного фронта. В состав бригады вошла Софья Пилявская с мужем Николаем Дорохиным. Она рассказывала: «Помню наш приезд в женский летный полк. Невозможно было поверить, что все эти девочки (а иначе их назвать нельзя, самой старшей было 20 лет) летали на грозных бомбардировщиках, которые фашисты называли «черной смертью», а самих летчиц — «ведьмами в ночном небе». Летали каждую ночь бомбить вражеские города, делая по нескольку боевых вылетов. Мы будто попали в гости к веселым девчонкам, которые говорили сразу все вместе. Перебивая друг друга, они рассказывали нам, что у них случилась одновременно и радость, и беда. Одной из девочек на днях присвоили звание Героя Советского Союза, они на радостях стали ее качать, уронили, и теперь она лежит в землянке с ушибами и со сломанной ногой и плачет. После концерта, который принимался восторженно, нас повели в землянку, где лежала заплаканная героиня. Мы и сами едва сдержали слезы. Это была необычная землянка: у коек — тумбочки, полочки, на них вышитые салфеточки, игрушечные зайцы и цыплята, на подушках — думочки, накидочки. Казалось, что это спальня школьниц. Героиня — белокурая, стеснительная и счастливая — что-то радостно лепетала, а увидев наших киногероев, только ахнула. Однажды ехали мы, казалось, голой степью, покрытой кое-где каким-то грязным снегом, и только мелькали столбики с названиями сожженных деревень, да местами виднелись черные печные трубы. И вдруг видим: зашевелилась какая-то кочка или холмик и из-под него появилась фигура. Мы остановились и пошли к этой фигуре — что-то черное, в отрепьях, возраст не определить, а на руках худенький мальчонка лет трех, тоже оборванный, и правой ручки нет по локоток. Пока мужчины бегали к машине за всем, что можно было отдать из вещей и еды, женщина рассказывала: ей 23 года, муж воюет, всю деревню сожгли немцы, многих угнали, а кого и убили. Она с сынишкой спряталась, а потом, когда опять немцы проходили, один из них ел, а ребенок-то голодный, не понимает, что это не человек, ручку протянул, а тот и отсек…»

 


В 1954 году Софья Пилявская стала педагогом Школы-студии имени Немировича-Данченко, выпускники которой в скором времени стали основой труппы театра «Современник».





Софья Пилявская рассказывала: «С осени 1970 года в нашем театре произошли большие перемены. «Старики» второго поколения решили просить Олега Николаевича Ефремова взять на себя обязанности главного режиссера. В то трудное для театра время еще шли по инерции крупные старые спектакли, но как бы уцененные, со многими заменами, а новых значительных пьес просто не было. Оставшаяся режиссура театра и большая часть актеров с пристальным вниманием следили за рождением «Современника», тем более что почти вся его труппа состояла из выпускников Школы-студии. «Современник» открылся, набирая силу, и скоро стал любимым театром Москвы, властителем дум молодежи 60-х годов. Таким образом, выбор Олега Николаевича Ефремова на должность «главного» стал закономерным. Большая заслуга Ефремова в том, что он нашел для наших замечательных «стариков» нужную пьесу. Для меня дорогой памятью этого времени стал спектакль «Соло для часов с боем» по пьесе Заградника. В этом спектакле был идеальный ансамбль «стариков» второго поколения Художественного театра: Андровская, Грибов, Яншин, Станицын и Прудкин. Выпускал спектакль Олег Николаевич Ефремов. Сроки выпуска были короткими, и еще на публичной генеральной мы слышали, как они трогательно шепотом подсказывали друг другу текст. «Старики» были очень взволнованы — они как бы держали свой последний экзамен. Ольга Николаевна Андровская и Михаил Михайлович Яншин были уже смертельно больны. Вскоре после премьеры их обоих привозили на спектакли из кремлевской больницы, и даже врачи, вначале категорически запрещавшие им играть, поняли: артиста нельзя остановить, нельзя ему помешать быть на сцене, пока держат ноги. То же самое было потом и со Станицыным. Его увезли со спектакля — он потерял сознание, сойдя со сцены. Смертельно заболел и мой дорогой друг Алексей Грибов. Мне жаль, что, несмотря на счастье выбранного мною пути и работы в самом прекрасном театре, который я застала еще в зените славы, на счастье встреч со многими замечательными людьми, о которых молодежь может знать только из литературы, в этом моем рассказе много грустного и даже тяжелого: трагическая потеря всех близких, война, уход из жизни многих измученных ею людей. А мне еще надлежало жить и привыкать к новому театру, со всеми его для меня радостями и со всеми бедами».

 


В течение своей долгой творческой биографии Софья Пилявская, к сожалению, относительно немного снималась в кино. И все же она запомнилась зрителям. Михаил Козаков рассказывал о Софье Пилявской: «Я начал в 1980 году, в 1981 «пробивать», а потом ставить «Покровские ворота». Я наметил на роль тетушки Костика именно Софью Станиславовну. Костик - интеллигент, приехавший в Москву, и тетушка его - настоящая московская интеллигентка. Ну, кто мог лучше Софьи Станиславовны Пилявской с ее красотой, (а она была красива до конца жизни), с ее безупречными манерами, с ее очарованием, сыграть эту роль. Она не просто ее потом сыграла. Если эта картина вообще существует, надо благодарить мне и всем нам, в первую очередь, кроме автора пьесы, Софью Станиславовну Пилявскую. Когда положение стало совершенно критическим… Я знаю хорошее отношение тогдашнего главы Гостелерадиофонда Сергея Лапина, всесильного чиновника, друга Брежнева, человека образованного, надо сказать, умного, но очень жесткого. У него чутье было, что можно, а что нельзя ставить и показывать... В общем, зная его хорошее отношение к мхатовским старикам, я говорю: «Софья Станиславовна, спасите меня, попросите приема у Сергея Георгиевича, он вам не откажет, поговорите с ним, уговорите». Как теперь говорят, «уболтайте» его. И она это сделала».

 


Софья Пилявская прослужила в МХАТе имени Чехова до 2000 года. Сама она никогда не разделяла театры на «ефремовский» и «доронинский», так как для нее Художественный театр был только один, созданный Станиславским и Немировечем-Данченко.
 

Софья Пилявская умерла 21 января 2000 года на 89-м году жизни в кремлевской больнице. Незадолго до смерти она сказала: «Я так не хотела дожить до столетия МХАТа. А вот дожила. Я так одинока»… Ее похоронили на Новодевичьем кладбище рядом с мужем. Неподалеку от нее похоронены Чехов, Книппер-Чехова, Тарханов, Москвин и Немирович-Данченко.

 


Леонид Филатов подготовил о Софье Пилявской передачу из цикла «Чтобы помнили».
 

 


 

Использованные материалы: 

Воспоминания Софьи Пилявской

Текст статьи «Софья Пилявская. Грустная жизнь», автор И.Изгаршев

Материалы сайта www.peoples.ru

Материалы сайта www.tvkultura.ru

Материалы сайта «Википедия»

 

 

Роли в театре:

 

Московский Художественный академический театр им. М. Горького

 

  • «Чудесный сплав» Киршона — Наташа
  • «Квадратура круга» Катаева — Тоня
  • «Воскресение» Толстого — Мариэтт
  • «Кремлёвские куранты» — Маша
  • «Синяя птица» Метерлинка — Ночь
  • «Половчанские сады» Леонова — Маша
  • «Горе от ума» А. С. Грибоедова — Софья
  • «Офицер флота» — Тамара
  • «Идеальный муж» Уальда — миссис Чивлей
  • «На дне» — Настя
  • «Школа злословия» Шеридана — леди Снируэлл
  • «Дачники» — Юлия Филипповна
  • «Последние дни» Булгакова — Александрина
  • «Осенний сад» Хелмана — Кэрри
  • «Всё остаётся людям» Алёшина — Наталия Дмитриевна

 




 Роли в кино:

 

  • 1949 — Сталинградская битва — женщина с ребенком
  • 1950 — Заговор обречённых — Христина Падера
  • 1953 — Серебристая пыль — Доррис
  • 1953 — Анна Каренина — жена посла
  • 1957 — Шторм
  • 1961 — В начале века — Засулич
  • 1962 — На семи ветрах — Петрова
  • 1963 — Всё остаётся людям — Наталья Дмитриевна
  • 1965 — Свет далёкой звезды — Ксения Петровна Прохорова
  • 1965 — Герой нашего времени — старуха
  • 1965 — Друзья и годы
  • 1966 — Старшая сестра — член приемной комиссии в ЛГИТМиК
  • 1967 — Анна Каренина — графиня Вронская
  • 1968 — Живой труп — Анна Дмитриевна Каренина
  • 1968 — Прямая линия
  • 1968 — Доживём до понедельника — Раиса Павловна
  • 1968 — Портрет Дориана Грея
  • 1972 — Сибирячка — Одинцова
  • 1979 — Выстрел в спину — Клавдия Ивановна
  • 1982 — Покровские ворота — тётя Костика, Алиса Витальевна
  • 1988 — Работа над ошибками
  • 1998 — Чехов и К

 

 

4 (17) мая 1911 года - 21 января 2000 года

 

Tags: актрисы
Subscribe

  • Павел Егорович Щербов

    Карикатурист Павел Егорович Щербов был очень популярен в конце XIX – начале XX века. Родился в семье крупного петербургского чиновника.…

  • ГОРСКАЯ Алла Александровна (часть 2)

    Мечты об украинском мурализме Линия партии все сильнее отклонялась от решений ХХ съезда. А в творческих союзах усиливался раскол между…

  • ГОРСКАЯ Алла Александровна (часть 1)

    Художник, правозащитник, общественный деятель Детство. Родители. Отец Аллы Горской Александр Валентинович принадлежал к влиятельной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments

  • Павел Егорович Щербов

    Карикатурист Павел Егорович Щербов был очень популярен в конце XIX – начале XX века. Родился в семье крупного петербургского чиновника.…

  • ГОРСКАЯ Алла Александровна (часть 2)

    Мечты об украинском мурализме Линия партии все сильнее отклонялась от решений ХХ съезда. А в творческих союзах усиливался раскол между…

  • ГОРСКАЯ Алла Александровна (часть 1)

    Художник, правозащитник, общественный деятель Детство. Родители. Отец Аллы Горской Александр Валентинович принадлежал к влиятельной…